ПАВЛОВ СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ

Акванавты

 

НИКАКИХ ГАРАНТИЙ




    Радист обернулся. На него смотрели зеленоватые глаза Дуговского. «Что нового?» - понял он по движению губ.
    - Ничего, шеф. На волне мезоскафа по-прежнему только одни позывные.
    Дуговский нервно дернул щекой.
    - Скверно, мы уже в двух милях от мезоскафа, - сказал он и вышел из радиорубки.
    Раздвигая носом шипящие буруны, судно полным ходом шло на восток, в предрассветную мглу океана. Над антеннами радаров искрилась россыпь южных созвездий. Параболические зеркала антенн торопливо вращались, перемешивая звезды в этом сумеречном фиолетово-синем пространстве.
    На освещенном полубаке - молчаливые фигуры людей. Глаза и бинокли устремлены туда, где на темной поверхности океана изредка вспыхивали алые зарницы. Дуговский вырвал из рук у кого-то бинокль, прилип к окулярам. На миг ослепила яркая малиново-красная вспышка.
    - Дайте свет, - негромко распорядился Дуговский.
    В темноту ударили лучи носовых прожекторов. Судно застопорило машины. В полутора кабельтовых, поблескивая влажными боками, покачивался на волнах аппарат сферической формы.
    - К спуску катера стоять по местам! - рявкнули по радиомегафону с капитанского мостика.
    Топот, суета у правого борта.
    - Кон, вы готовы? - не оборачиваясь, спросил Дуговский.
    - Разумеется. - Высокий человек в очках взял за ремень медицинскую сумку. - Но я не уверен, что там кто-нибудь есть.
    - Вы не очень внимательны, Кон, - нахмурился Дуговский.
    Врач досадливо поправил очки.
    - О, люк мезоскафа открыт! - Он заторопился в катер.
    Заложив руки за спину, Дуговский вышагивал по палубе вдоль бортового ограждения. Люди сторонились его, но он никого не замечал. И вдруг он замер на месте: долговязая фигурка доктора ступила за борт катера и пырнула в люк мезоскафа. Дуговский взялся за поручни.
    Минута. Две. Три… Время словно остановилось. Наконец из люка вылез… нет, скорее выполз обнаженный но пояс человек. Дуговский прищурился, пытаясь узнать его. Следом выскочил доктор. Обнаженный, взмахнув руками, свалился в воду, за ним бросился доктор. Потом - какая-то возня на катере, крики матросов, урчащий баритон мотора…
    Первым сошел на палубу рулевой катера. Зажимая пятерней разбитый нос, сказал:
    - Джентльмены, тем, кто не желает получить по фотокарточке, советую держаться в стороне. У этого парня железные кулаки! К тому же он, кажется, спятил.
    Двое дюжих матросов под руки свели на палубу полураздетого. Он диковато озирался.
    - Дюмон!.. - воскликнул Дуговский, вглядевшись.
    На подбородке врача багровая ссадина. Он вышел из катера мокрый, без сумки. И без очков. Жестом приказал увести Дюмона. Обратился к окружающим:
    - Дайте сигарету.
    Жадно закурил. Потом вдруг тоном повыше:
    - Вы все свободны, - и к Дуговскому: - Леон, может быть, вы прикажете им разойтись?
    Люди разбрелись. «Это как дурной сон! - думал Дуговский. - Бестолковый, невозможный сон!»
    - Кон, Дюмон был один в мезоскафе?
    - Вы не очень наблюдательны, шеф. Люк мезоскафа закрыт. По-моему, ясно.
    - Что с ним? Я с трудом узнал его.
    - Делать преждевременные заключения не в моих правилах, - нехотя ответил врач. - Но, учитывая сложность обстановки, я, пожалуй, рискну. Невроз страха. Явные признаки умственного расстройства… Но, повторяю, этим предварительным «диагнозом» вы можете пользоваться только до времени, пока не будет получено более авторитетное заключение психиатров.
    - Спасибо, Кон. Мне кажется, иного заключения и не будет…
    Врач помолчал, с близоруким прищуром глядя Дуговскому прямо в лицо. Потом спросил.
    - Что вы собираетесь делать, Леон?
    - Делать?.. - Дуговский приглаживал на лысине несуществующий вихор. - Кон, на первых порах вы должны мне помочь.
    - Вы надеетесь, я разрешу вам допрашивать больного?
    - Неудачно выбираете слова. Да, мне нужно с ним поговорить. Немедленно. Я понимаю, Кон, мое желание идет вразрез с вашими представлениями о врачебной этике, но посоветуйте мне что-нибудь иное. И поскорее, мешкать нельзя: второй наблюдатель на станции, в километре у нас под ногами, и, вероятно, нуждается в помощи.
    Врач выдохнул дым, бросил окурок за борт.
    - Хорошо… Но вряд ли что-нибудь из этого выйдет: Дюмон невменяем. Даю вам десять минут. Может быть, меньше. Если я подам знак, вы уйдете.
    - Согласен.
    - Мне нужно взять в каюте очки. И тогда я к вашим услугам.
    - Поторопитесь, Кон! Переодеться можно и после.
    …Дуговский вышел, пятясь, и медленно прикрыл за собою дверь с медицинской эмблемой. Змея и чаша… И, как змея, нехорошая мысль: «Не миновала нас чаша сия! Иезус Кристус, Дева Мария, поистине тому, который остался там, в глубине, лучше погибнуть, чем быть лишенным разума в такой же мере, как Дюмон!»
    Судно покачивало. Дуговский, широко расставив ноги, смотрел на уходящие в коридорную перспективу ряды плафонов и ждал. Хотя понимал, что ждать, собственно, нечего. Наконец, вышел врач. На белом халате пятна от мокрой одежды.
    - Леон, вы получили то, что хотели. Я предупреждал.
    - Кон, это было ужасно…
    - Да, неприятно. Я сожалею, что не сумел отговорить вас от этой затеи.
    - Как он там сейчас?
    Врач пожал плечами:
    - Спит, конечно. Я ввел ему снотворное. Пока это; все, чем я мог быть полезен бедняге.
    Дуговский почувствовал странное облегчение.
    - Хороню, я побеспокоюсь, чтобы как можно скорее отправить Дюмона на континент.
    - И не позже завтрашнего дня, - добавил врач. - В Сиднее, мне помнится, есть отличная клиника этого профиля. Частная, правда, но я полагаю, наш институт пойдет на любые расходы…
    - Разумеется, - перебил Дуговский. - Извините, тороплюсь. У вас тоже сегодня прибавится дел. Я имею в виду Болла. Пришлю его к вам примерно через час, будьте готовы.
    - Можно и раньше. Он давно у меня не был, и мне потребуется провести массу анализов.
    - Надеюсь, Кон, вы понимаете, что дело срочное.
    - Понимаю. Один вопрос, Леон. Болл пойдет туда без напарника?
    - Ни в коем случае.
    - Правильно, - одобрил врач. Как минимум двое… Но где вы возьмете второго? Болл - единственный на судне человек-рыба.
    - Эту проблему мне и предстоит сегодня решить, - сказал Дуговский. И, криво усмехнувшись, добавил: - Решать проблемы входит в мои обязанности, Кон.
    - Желаю удачи. Да, кстати, мой вам совет: Боллу и его будущему напарнику вовсе не обязательно знать о несчастье, постигшем Дюмона. То есть, дать кое-какую информацию, конечно, потребуется, но постарайтесь оттянуть разговор до самого погружения. И без этих… - врач ткнул пальцем в дверь, - живописных подробностей.
    - Все уже знают.
    - Не все. Час довольно ранний… Предупредите своих коллег и корабельную команду.
    - Сомнительное предприятие… Но вы, наверное, правы.
    Дуговский кивнул и повернулся, чтобы уйти. По коридору навстречу шел сменившийся с вахты радист.
    - Шеф, вас разыскивает помощник капитана, - сказал он, как только они поравнялись. - Всплыл радиобуй-автомат типа «Ремора». Нет, нет, никакой передачи, тоже одни позывные. Он всплыл по графику, я проверял.
    - Кто там у вас на вахте?
    - Го Пин и Ян Неедлы. На радарах - Окада Сокура.
    - Хорошо, Фриц, отдыхайте, - сказал Дуговский.
    Суеверно подумал: «Несчастливый радист. Только заступит на вахту - жди неприятностей».
    Распахнув двери штурманской рубки, Дуговский зажмурился: через широкое окно переднего обзора проникали лучи утреннего, но уже горячего солнца, обещая знойный тропический день.
    - Доброе утро, Джеймс. Впрочем, недоброе…
    Неразговорчивый штурман кивнул. Кивнул, то ли соглашаясь - «недоброе», то ли здороваясь. Открыл рот, но только для того, чтобы вставить в него незажженную трубку. Дуговский окинул взглядом приборы, стенды навигационных машин, шагнул к наклонному экрану карт-вариатора. Впился глазами. Штурман развернул вращающееся кресло к пульту. Спросил, не выпуская трубки из зубов:
    - Какой квадрат, сэр?
    - Вся акватория Индийского океана.
    Штурман недоуменно посмотрел Дуговскому в спину, пожал плечами и потянулся к верньерам.
    - Готово, сэр.
    - Нет, Джеймс, мне нужен батиальный вариант. И, будьте любезны, дайте фильтр на окно - солнце мешает.
    Штурман отложил трубку в сторону, опустил руки на клавиши. Полость между стеклами быстро заполнилась коричневой на просвет жидкостью - светофильтром. Все в рубке окрасилось в йодистый цвет. На мелкомасштабной карте Индийского океана проступила кружевная паутина изобат.
    Обращаться за помощью на континент Дуговскому не хотелось. Он даже не взглянул на серую краюху западного побережья Австралии. Он знал, что мельбурнский комитет по глубоководным исследованиям весьма неохотно откликается на подобные просьбы: у самих, дескать, дел по самое горло. Поможет разве только SOS. И то, извольте, видите ли, объяснить им все открытым текстом, а уж они там сами решат, стоит ли торопиться. Нет, это на крайний случай, когда иного выхода не будет…
    В рубку вошел помощник капитана. Прямо с порога:
    - Шеф, мезоскаф взят на борт. Какие будут дальнейшие распоряжения?
    - Послушайте, Ивен, - Дуговский потер переносицу, что-то припоминая. - Вы, кажется, делите вашу каюту с мистером Боллом?
    - Да. Но я не в претензии.
    - О, дело не в этом. Вы видели его на палубе сегодня утром?
    - Нет, шеф. Мистер Болл обычно просыпается в восемь. По местному времени. В этом отношении он пунктуален.
    - Вот что, Ивен… По причинам, о которых вам нетрудно догадаться, он пока не должен знать подробностей ночного происшествия. Надеюсь, вы меня поняли.
    - Разумеется, шеф.
    - Я прошу вас предупредить об этом моих коллег и команду судна. Лучше по радио. Чтобы слышали все, кроме Болла. Я на вас полагаюсь.
    - Будет сделано, шеф.
    - И последнее: распорядитесь найти и выловить радиобуй-автомат тина «Ремора». Он только зря засоряет эфир позывными. У меня все.
    - Слушаюсь, шеф.
    Помощник вышел.
    - Джеймс, - обратился Дуговский к штурману. - Дайте команду радистам обшарить эфир. У меня есть основания предполагать, что где-то в районе глубоководной впадины Кокос, а может быть, и ближе, в районе нашей западно-австралийской, проводятся научно-исследовательские работы океанологического профиля.
    Штурман вынул трубку изо рта и, не меняя позы, ткнул дымящимся мундштуком в сторону карт-вариатора:
    - Взгляните, сэр. Это, кажется, то, что вам нужно. Курс локально выделен в более крупном масштабе.
    На экране Дуговский увидел что-то вроде силуэта сильно растянутой и слегка изогнутой пружины.
    - Станции?
    - Да, сэр. Стодвадцатичасовая непрерывная запись.
    - Откуда?
    - Я всегда записываю курс проходящих судов. Вернее, не я - машина. На всякий случай. Если, конечно, они дают свои координаты открытым текстом. Русские дают открытым текстом координаты временных станций.
    - Так… - проговорил Дуговский. - Это советское океанологическое судно «Таймыр».
    - Да, сэр. Дизель-электроход, семь тысяч тонн водоизмещением, порт приписки - Одесса. Начальник экспедиции Селиванов. Последняя станция в ста восемнадцати милях от нас, норд-норд-вест.
    Дуговский тронул клавиш селектора:
    - Алло, радиорубка! В срочном порядке свяжитесь с «Таймыром». От моего имени. От имени глубоководного сектора Международного института океанологии. Все, выполняйте.
    - Джеймс, если у них на «Таймыре» есть гидрокомбист, они не откажут. Если, конечно, есть…
    Но я об этом еще ничего не знал.
    Гидрокомбист, как таковой, в штате научных сотрудников океанологического судна «Таймыр» не числился. Однако он был, хотя и выполнял совершенно другую работу, потому что основная его специальность - гидрофизика. Этим гидрокомбистом и гидрофизиком был я…
    Я следил за медленным полетом альбатроса и не знал, что ответить Дуговскому. Передо мной - необъятная океанская ширь, золотая россыпь солнечных бликов.
    - Да, - неожиданно для самого себя сказал я. - Согласен.
    Селиванов даже не посмотрел на меня. Это хорошо, по крайней мере не придется отводить глаза в сторону. Дуговский слегка оскалил крупные вставные зубы - должно быть, хотел улыбнуться. Сказал:
    - Вы мне симпатичны, Соболев.
    Я посмотрел на низкорослого Дуговского сверху вниз и ничего не ответил.
    Селиванов смял сигарету и машинально сунул в карман.
    - У меня не хватает людей.
    - О, я высоко ценю ваше благородство! - поспешил заявить Дуговский.
    - На кой черт мне эта оценка, если некому будет работать, - спокойно возразил Селиванов, разглядывая его сандалии.
    - Но у вас на «Таймыре» пять гидрофизиков!
    - Двое из них на больничных койках. Вот он знает, - небрежный кивок в мою сторону.
    Я промолчал. Селиванов беззвучно шевельнул губами, сделал рукой неопределенный жест и спустился по трапу на ют. Оттуда доносились возбужденные крики: морские геологи поднимали грунтоотборочную трубку с образцами донных осадков.
    Дуговский благодарно сжал мой локоть худыми потными пальцами.
    - Собирайтесь. Я буду ждать вас в шлюпке. Прошу прощения, но время не терпит…
    Я спустился в каюту, собрал чемоданчик и пошел прощаться с товарищами. Фотографию Лотты я так и оставил на столике. Оставил, потому что не мог больше видеть ее внимательные серые глаза и скрытое в них обещание…
    Селиванов сдержанно пожал мне руку:
    - Ну… ладно, увидимся еще. С Дуговским там поосторожнее - мне кажется, у него на станции крупные неприятности. Юлит, недоговаривает. Черт нас дернул встретиться с «международником».
    Знойную тишь всколыхнул хриплый бас корабельного гудка. Белый нос судна украшен странным названием: «Крейдл». «Колыбель», если перевести с английского.


    Уже четыре часа я нахожусь на борту судна Международного института океанологии. Дуговский, видимо, забыл о моем существовании. Сижу в шезлонге под белым тентом шлюпочной палубы, пытаюсь читать.
    Покачивает… Эту скорлупку покачивает даже на малой волне. Недаром ее умудрились назвать «Колыбелью». Впрочем, суденышко уютное, чистенькое - «международники» любят комфорт. Тишина, ощущение благополучия, степенности во всем… Нет, у нас на «Таймыре» обстановка другая: грохот лебедок, загорелые спины ребят, беззлобная перебранка, спуски глубинных приборов - сумасшедшая, выматывающая нервы работа, зато по вечерам - научные диспуты вперемежку с откровенным зубоскальством и холостяцкие песни под банджо…
    Но все это вдруг стало мне в тягость с того самого момента, когда однажды в радиорубке я услышал старчески дребезжащий голос Керома:
    - Игорь, ты? Мужайся, мой мальчик, я должен сообщить тебе горькую новость…
    Я не сразу почуял беду:
    - Что у вас там случилось, Кером?
    - Лотта… - и наушники всхлипнули. - Понимаешь? Ее не стало…
    Он говорил что-то еще…
    Ошалело покачиваясь, я вышел из рубки. Нет, я ничего не понимал. Взрыв в лаборатории синтеза. Пожар. Гибель четырех сотрудников института молекулярной бионетики. И среди них - Лотта…
    Ослепительно сверкал океан. Экваториальное солнце струило на палубу потоки зноя. А мне… мне вдруг стало холодно, меня колотил озноб. Помню, я как-то вяло удивился, что на судне продолжается обычная работа: сейсмики решили сделать «станцию» и устанавливали гидрофоны. Тяжело бухали подводные взрывы, над океаном с печальным криком носились потревоженные чайки…
    Прошла неделя, фотопортрет по-прежнему стоял на моем столе, и никто из товарищей ни о чем не догадывался. Но я-то знал! Знал, что никогда не увижу этих серых, внимательных глаз. Скрытое в них обещание было напрасным…
    Все это время я жил и работал, как автомат, у которого лопнула какая-то тонкая, но очень важная пружинка. Внешне я старался держать себя так, будто бы ничего не произошло. Иногда даже пытался заставить себя смеяться вместе со всеми, как и прежде. Но безуспешно. Начальник нашей экспедиции Селиванов несколько раз предпринимал попытки вызвать меня на откровенный разговор. Разговора «по душам» не получалось. И не потому, что я не желал открыться, высказать свою боль. Просто я не мог, не умел этого сделать. Да и как объяснить внезапно и тяжело навалившуюся на меня безысходность?..
    Сзади послышались шаги. Это Дуговский. Он в белых шортах, в белой рубахе навыпуск, в японских сандалиях на босу ногу. Облысевшая голова прикрыта пробковым шлемом.
    - Как самочувствие, Соболев?
    - Превосходное. У вас здесь настоящий курорт.
    Дуговский сел в шезлонг напротив и уставился на меня колючими, зеленоватыми глазами.
    - Боюсь, вы скоро измените мнение. Обстоятельства заставляют меня поделиться с вами нашими неприятностями.
    - Забавно… - сказал я, выдерживая его пристальный взгляд. - Но почему вы думаете, что я готов коллекционировать неприятности?
    - О да, это хобби для избранных, - быстро нашелся Дуговский. - И только поэтому я собираюсь доверить половину нашей уникальной коллекции именно вам.
    - Я советуй вам не дать согласий, мистер Соболев, - раздался за моей спиной грубоватый мужской голос.
    К нам подошел высокий широкоплечий человек в пижаме.
    - Знакомьтесь, Соболев, - сказал Дуговский. - Мистер Болл - ваш будущий коллега по работе на станции «Д-1010».

  - Очень рад, - сказал Болл, пожимая мне руку. - Прошу извинять мой костюм.
    Дуговский жестом пригласил Болла сесть.
    - Ну вот, - начал он, - теперь мы можем поговорить серьезно. Болл уже в курсе, и мои слова, в основном, будут обращены к вам, Соболев. Вы, конечно, знаете, что год назад при содействии многих технически развитых государств наш институт построил и опустил на дно три действующие ныне глубоководные станции: «Рубидий» в Тихом океане, «Ниобий» в Атлантическом и «Дейтерий-1010» здесь, в Индийском.
    Разумеется, я это знал. Знал, что Международный институт океанологии занимается, в частности, изысканием экономически выгодных способов добычи редких элементов, растворенных в морской воде. Глубоководные станции но добыче рубидия, ниобия и тяжелой воды - первый практический результат этих исследований; работу станций программируют и контролируют фотонно-вычислительные устройства типа «Мурена-2». Знал, что со станциями установлена мезоскафная связь; раз в два месяца происходит смена наблюдательной группы, состоящей обычно из двух человек.
    - Короче говоря, - подвел я итог длинным объяснениям Дуговского, - мне и мистеру Боллу надлежит сменить наблюдателей?
    Дуговский ответил не сразу. Он как-то странно пожевал губами и минуту внимательно разглядывал меня. Болл сосредоточенно покусывал ноготь.
    - Дело в том, что мезоскаф всплыл раньше назначенного срока, - наконец, проговорил Дуговский и тихо добавил: - Собственно, менять вам некого. Кабина всплывшего мезоскафа оказалась пустой…


    Я шагал по каюте и думал. Думать было о чем. Но что-то ужасно мешало. Должно быть, слишком короткое пространство для ходьбы: два шага туда, два - обратно. Что ответил бы я Дуговскому там, на «Таймыре», если бы знал все?.. Вероятно, то же самое - сейчас это уже не имеет значения. Коль скоро я оказался в центре событии, нужно думать о главном. А в чем оно, это главное?.. Во время двухчасовой беседы с Дуговским и Боллом я интуитивно почувствовал всю сложность обстановки. В самом деле: мы с совершенно серьезным видом обсуждали план действий, не имея ни малейшего представления о том, что произошло на станции. Как ни поверни, а задание Дуговского по сути дела - сплошной туман. «Пойди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что». Дуговский уверен, что оба наблюдателя - швейцарец Дюмон и югослав Пашич - погибли. Откуда у него такая уверенность? Да, всплывший радиобуй-автомат как будто подтверждает эту версию: он, кроме позывных, не выбросил в эфир ни слова. Ладно. А мезоскаф? Мезоскаф вряд ли мог всплыть самостоятельно, его нужно было кому-то отправить… Неувязочка.
    Я сел на койку и посмотрел на Болла. Он быстро отвел глаза и сделал вид, что читает. Толстый том в серой обложке открыт посредине. Достоевский, академическое издание…
    Душно, хочется пить. В холодильнике салона, наверное, еще остался лимонад…
    Я вышел из тесной каютки и побрел вдоль коридора. По обе стороны тускло мерцали дверные ручки. Проходя мимо двери с чернеющей эмблемой медицинской службы, я услышал негромкий стук. Вероятно, кого-то случайно заперли. Ничего, бывает. Поворачиваю ключ. На пороге странная фигура. Темноволосый мужчина с ярко-голубыми глазами - довольно редкое сочетание - с головы до пят закутан в простыню. Он что-то сказал по-французски. Я не понял.
    - Прошу прощения, месье?.. - учтиво спросил я.
    - О! Вы русский, я вижу?.. - он, кажется, удивился.
    - Да, Игорь Соболев. Рад познакомиться.
    Я подождал, полагая, что он назовет себя и объяснит эту не совсем обычную ситуацию. Но он молчал, глядя на меня в упор, я бы даже сказал, настороженно.
    - Вы собираетесь туда?.. - он показал пальцем вниз.
    Я кивнул. Он подступил ко мне так близко, что я невольно попятился.
    - Я больше не хочу туда!.. Оставьте меня в покое, оставьте! - шептал он мне прямо в лицо, брызгая слюной.
    Я ударил его по рукам. Но цепкие пальцы крепко держались за ворот моей рубахи.
    Нас разнял человек в белом халате. Голубоглазый незнакомец исчез за дверью, а я остался в коридоре, ошеломленный, без воротника на рубахе.
    - Вам здесь нечего было делать, - сказал врач.
    Дверь захлопнулась. Мои объяснения его не интересовали.
    Я вошел в салон и открыл холодильник. Запотевшая бутылка скользила в руках и долго не хотела откупориваться.
    Прохладная шипучая влага щиплет язык. Пью большими глотками и все не могу напиться. Дуговский лгал. Жак Дюмон не погиб. Лучше бы он погиб… Может быть, и с Пашичем тоже такое же? Зачем скрывают от меня? Знает ли Болл? Н-да, ситуация…
    Стемнело быстро. Над головой зажглись первые звезды. На западе в синевато-фиолетовой дали еще различима черта горизонта, на востоке - зловещий мрак. Говорят, надвигается ураган. Океан дышит спокойно, мирно. Пока. Через какие-нибудь полчаса он поднимет горы бушующих волн и заревет в диком, непонятном восторге. И души человеческие будут молить о спасении…
    Левый борт «Колыбели» освещен прожекторами. Стрелы кранов держат на весу прозрачный шар мезоскафа. Кривыми саблями сверкают лопасти мезоскафных винтов. «Ви-ра-а!.. Майна!.. Еще май-на-а!..» - доносятся команды. Шар без всплеска опускается на темную воду. Дуговский, Болл и я, облокотясь на поручни, следим, как доводят трап к открытому люку мезоскафа. Дуговский нервничает, поглядывает на часы.
    - Успеть бы!.. - говорит и смотрит на восток. - Будет хороший шторм.
    - Я вам совсем не очень завидую, - откликается Болл. Патом по-английски кричит кому-то на палубе: - Осторожней грузите! Это вам не бананы, черт побери! - И вдруг, сорвавшись с места, убегает туда, в ярко освещенную суету.
    - Зачем вы скрыли от меня? - спрашиваю Дуговского.
    - Что именно? - насторожился он.
    - А Болл знает?
    Дуговский устало посмотрел на меня и забарабанил пальцами о перила.
    - Знает… - ответил он нехотя.
    - Тогда зачем же от меня…
    - Сколько неприятностей… - вздохнул Дуговский. - Да, Дюмон всплыл на мезоскафе. Всплыл один, бросив на станции Пашича. Видимо, Пашич погиб, иначе он доложил бы обстановку при помощи радиобуя. Я говорил с Дюмоном, пытаясь выяснить хоть что-нибудь. Все напрасно. Он болен.
    - О чем он бредит? - спросил я только для того, чтобы подавить в себе чувство неловкости.
    - Так, разное… Но прежде всего - страх. Не знаю, что могло так подействовать на него. В минуты просветления, когда узнает меня, грозит пальцем и повторяет одно и то же: «Я больше не пойду туда!» Иногда разговаривает с воображаемой женщиной по имени… Вот забыл! Ну да это неважно. Ему кажется, будто она преследует его всюду, и он забивается в самый дальний угол каюты, дрожа и всхлипывая… Да, вспомнил: Лотта…
    Я стремительно повернулся к Дуговскому. Он взглянул на меня с удивлением:
    - Вы чем-то встревожены?
    - Нет… ничего. Совпадение просто…
    Насчет совпадения это я, пожалуй, напрасно. С досадой добавил:
    - К вашим делам это не имеет никакого отношения.
    - Ага… - растерянно произнес Дуговский. - Вероятно, вы жалеете сейчас, что покинули «Таймыр»? Я втянул вас в скверную историю, но у меня не было другого выхода: вы и мистер Болл - единственные здесь люди-рыбы.
    Он прав, больше действительно некому… Только Болл и я подготовлены для плавания на такой глубине. Ожидать, когда подойдет мезоскафная матка «Роланд» с новой сменой наблюдателей, нельзя. Промедление может стоить Пашичу жизни. Если, конечно, он еще жив…
    Появился запыхавшийся Болл.
    - Все готово. Можно делать погружение.
    Дуговский вздохнул:
    - Итак… я предлагаю вам участвовать в спасательной операции, но не имею возможности как-то гарантировать ее успех. Вы должны разобраться в обстановке, выяснить, что произошло на станции, разыскать Пашича, живого или мертвого, и, если удастся, возобновить работу добывающих агрегатов. Не знаю, с какими трудностями вам придется столкнуться, не имею ни малейшего представления, что вас там ожидает и, наконец, не знаю, останетесь ли вы живы. Никаких гарантий… Если кто-нибудь из вас не согласен работать на таких условиях, еще не поздно отказаться. Даю минуту на размышления.
    «Традиционные слова», - подумал я. На спине, как раз в том месте, куда мне полчаса назад сделали инъекцию, ощущался надоедливый зуд. Болл взглянул на меня исподлобья. Настороженный взгляд…
    Мы натянули теплые черные свитеры и направились к трапу. Заметно повеселевший Дуговский проводил нас фамильярными шлепками по спине:
    - Отлично, ребята! Я уверен, вы справитесь! Вы в чем-то схожи друг с другом. До свидания, хэппи джорнэй!..
    Я шел следом за Боллом, разглядывая его стриженый затылок, большие приплюснутые к голове уши и думал: «Интересно, что у меня с ним общего?»
    Прежде чем спуститься в люк мезоскафа, я помахал рукой людям, следившим за нами с высоты освещенного борта «Колыбели». Из темноты налетел порывистый ветер. Прожекторы, все как один, точно но команде кивнули мне на прощанье - это первая большая волна плавно качнула судно.

ГДЕ ТЫ, ПАШИЧ?




    В зеленоватых окошечках глубиномера процеживаются цифры. Восемьсот шестьдесят метров, восемьсот семьдесят… Корпус мезоскафа мелкой дрожью отзывается на работу винтов.
    Кабина маленькая, тесная, кресла глубокие, низкие, приходится сидеть, подтянув колени чуть ли не к подбородку. Прожекторы погашены, и сквозь прозрачную стенку легко различаются проплывающие мимо огоньки: обитатели глубин устроили нам встречную иллюминацию.
    Болл сидит слева. При малейшем движении задеваем друг друга локтями. «Чувство локтя, - невесело усмехаюсь про себя. - Крепкие ли у вас коленки, мистер Болл?..»
    Пультовые огоньки призрачно-зеленоватым сиянием освещают наши руки и лица. Черная ткань свитеров полностью поглощает слабый свет и оттого кажется, будто кожа рук и лица фосфоресцирует. Исподтишка поглядываю на лицо Болла. Оно сейчас какое-то невыразительное, бледное, размягчились резкие линии губ и подбородка… Кто вы такой, мистер Болл? Кем вы окажетесь там, где нам придется вместе работать? Может быть, таким же паникером, как Дюмон? Посмотрим… Я сверну вам шею при первой же попытке улизнуть в одиночку, клянусь.
    Девятьсот шестьдесят. Внизу показались три мутно-желтые точки - посадочные огни станции «Д-1010»…
    Мезоскаф опускается в темный колодец. Свет прожекторов, заметно померкший в красноватом облаке ила, расплывчатым кольцом скользит по стенкам шахты ангара. Тихий скрежет, толчок - и мезоскаф повисает в стальных обручах захвата. Послышался гул компрессорных установок, и вода вокруг закипела, забурлила, пронизанная пузырями воздуха. Автоматика бункера сработала неплохо: вода ушла, наружное давление снизилось до нормального. Теперь можно отдраить люк.
    Болл погасил прожекторы, к мы вышли. Воздух в ангаре затхлый, сырой, как в подземелье. Я свесился через поручень трапа, направил луч своего фонаря вниз. Присвистнул. Там отсвечивала маслянистая поверхность воды.
    - Вы не боитесь насморка, Болл?
    - О нет, что ви! - откликнулся Болл. - Я не совсем знайт, что такое есть «насморк».
    - Это бывает, когда промочишь ноги в холодной воде.
    Я знал, что центральный бункер станции соединялся с мезоскафным ангаром двумя тоннельными проходами - люнетами. Но в полумраке не так легко сориентироваться, и я пропустил вперед Болла, который должен был знать планировку помещений станции лучше меня.
    Идти пришлось по грудь в холодной воде, держа фонари над головой. Каждый из нас тащил за собой «на буксире» два водонепроницаемых мешка с кое-каким снаряжением. С темных сводов падали тяжелые звонкие капли, малейший всплеск отдавался громким эхом. Плафоны электрических - но увы, бездействующих - светильников таращились незрячими бельмами матовых стекол. Холод, сырость, духота…
    Мы благополучно пробрались в верхний люнет. Теперь вода доходила только до пояса, идти стало легче. Кап, кап, кап… Лучи фонарей чертят своды тоннеля. Кап, кап…
    - Очень много вода… - говорит Болл.
    Шумный всплеск. Болл уходит под воду с головой. Ничего страшного, просто оступился.
    - Чертовски приклюшений! - ругается он, отплевываясь. - Как говорят русские: «Дурная голова дает много ходить».
    - Русские так не говорят, мистер Болл. И вообще, давайте перейдем на английский, иначе нам будет трудно понимать друг друга.
    - Я хотел иметь маленький практик… - разочарованно говорит Болл. Он шарит под водой в поисках фонаря.
    - Право же, нам сейчас не до этого, - настаиваю я. - Как-нибудь после.
    - Вэл, - уже по-английски соглашается Болл. - Но не забудьте своего обещания, мистер Соболев.
    - Слово джентльмена. Скоро вы там?
    Мы двинулись дальше и вскоре наткнулись на преграду. Лучи осветили металлический овал. Это был щит, за которым находился вход в центральный бункер станции.
    - Если моторы подъемного механизма не действуют, придется вспарывать авторезаками, - сказал я и стал подтягивать мешки.
    - Посмотрим… - Болл тронул рычаг. Зарокотал невидимый мотор, и щит наполовину приподнялся вверх. - Видите, все в порядке. Повреждена только линия освещения.
    - Да, пока нам везет. Но что же вы стоите?
    Болл молчит. Слышно, как в воду шлепаются капли. Наконец он произносит смущенно:
    - Я с детства не люблю смотреть на покойников…
    «…ой-ни-ков…» - разносит эхо.
    Оттолкнув Болла, направляю свой фонарь в зев прохода. В узком закругляющемся коридоре проложены трубы, вдоль стен тянутся кабели; глянцевито-черная поверхность воды вздрагивает от падения капель: кап, кап, кап…
    - Где вы увидели утопленника?
    - Разве я сказал «утопленник»?..
    - Ну, «покойника» - не вижу существенной разницы.
    - Вы не так поняли меня, мистер Соболев. Я имел в виду вообще.
    - Ясно.
    - Ничего вам не ясно! - мрачно заметил Болл. - Каждый человек имеет в себе какую-нибудь маленькую слабость. Мне, например, в высшей степени неприятно видеть покойников.
    - А мне, напротив, это должно доставлять удовольствие? Так, что ли?..
    Я смотрел на бычью шею Болла и не знал, что предпринять. Появилось желание дать ему подзатыльник.
    - Я знал Пашича раньше, - продолжал упорствовать Болл. - Это был веселый крепкий парень, и я испытываю ужас от одной мысли, что мне придется увидеть его мертвым…
    - Видимо, придется… Те, которые придут разыскивать нас, тоже будут с ужасом глядеть на наши трупы.
    Болл смолчал, но я был твердо уверен, что мои слова подействовали лучше всякого подзатыльника.
    Мы двинулись вдоль коридора и скоро подошли к двери салона центрального бункера.
    В салоне темно и холодно. Под ногами хлюпает вода. Пока я шарю лучом в хаосе разбросанных предметов, Болл ковыряет внутренности электрораспределительного щита.
    Заработала помпа. Булькающие и чмокающие звуки постепенно переходят в суховатое шипение. Внезапно вспыхнул свет. Я зажмурился…
    Открыл глаза. Пашича в салоне не было.
    Я обшарил взглядом углы, заглянул и шкафы для одежды, обследовал даже стенные камеры-карманы…
    Несколько металлических ступенек ведут к двери с надписью «Мурена-2». Прежде чем поднять руку и нажать кнопку реле дверного механизма, я помедлил, выверяя свое самообладание. Однако поднял, нажал. Рано или поздно, все равно это надо было бы сделать.
    Натужно взвыли электромоторы, и дверь отворилась с характерным хлопком. Надежная герметизация, автоматика не подвела: голоквантовый мозг станции - знаменитая «Мурена-2» - окружен особыми заботами.
    Вошел в рубку. Кругом чистота и порядок.
    Вдоль стен сравнительно небольшого помещения - панели подковообразного пульта. На них - обычный ассортимент экранов, шкал, сигнальных глазков, клавишей, кнопок. Вместо потолка нависла черная полусфера. Радужные разводы на полированной поверхности делали ее похожей на громадную каплю нефти, увеличенную чуть ли не до размеров нефтеналивной цистерны…
    Я бездумно глядел в это выпуклое темное зеркало. Мой антипод - головастый коротышка-уродец - так же безучастно разглядывал меня. Потом он протянул мне свою розовую руку с огромными пальцами Мозг «Мурены» тверд и холоден на ощупь. Пнув ногой ни в чем не повинное кресло, я вышел из рубки, и дверь с мягким шипением захлопнулась.
    От решеток обогревателей уже повеяло теплом. Болл куда-то запропастился. Скоро он вошел через дверь, ведущую в жилые каюты. Хмуро покачал головой. Вопросы, как говорится, излишни.
    Мы на скорую руку привели салоп в порядок. Расставили опрокинутую мебель, разложили по местам брошенные как попало вещи. Четверть часа спустя в салоне стало тепло и уютно.
    Пока Болл возился над чем-то у контрольного пульта бункерной автоматики, я потрошил ящики столов. На столах росли кипы бумаги: техническая документация, таблицы химанализов, графики, схемы… В поисках вахтенного журнала я обшарил все закоулки. Нашел его у себя под ногами. Он лежал под резиновым ковриком, мокрый, растоптанный. Морская вода превратила страницы в липкую, синеватую кашицу. Досадно. Оставалось лишь швырнуть его на решетку обогревателя.
    На столе Пашича среди справочников по стратиграфии донных осадков под руки попался небольшой сверток. Развернул бумагу. Какой-то оплавленный комочек прозрачной пластмассы… Повертев его между пальцами, хотел бросить в сторону. Но почему-то передумал и скорее машинально, чем сознательно, сунул в карман.
    Тетради Пашича убедили меня, что их хозяин - многосторонне развитый, опытный, знающий свое дело подводник. Морской геолог по профессии, он не ограничивался рамками своей специальности. Великолепные зарисовки и описания глубоководной фауны, оригинальные проекты подводных химических заводов, размышления о дальнейшем массовом вторжении людей в Океан. На мой взгляд, рукописи Пашича содержали в себе много интересного, дельного. Но, к сожалению, не содержали ничего такого, что прямо или косвенно объясняло бы странное исчезновение автора.
    Я встал из-за стола и подошел к продолговатому овалу акварина - салонному иллюминатору с прочным трехслойным стеклом. Запотевшая поверхность акварина еще не успела обсохнуть. На затуманенном стекле пальцем вывожу какие-то буквы. Получается: «Пашич». Одним взмахом ладони стираю надпись. Остается след в виде широкий запятой. Похоже на знак вопроса… Возвращаюсь к столу и окликаю Болла. Мы склоняемся над схемой внутренней планировки станции.
    - Придется обшарить центральный бункер сверху донизу. Если не найдем, обследуем шесть боковых. Я предлагаю разбить сектор поиска на два участка: вот этот - для меня, этот - для вас. Встретимся у входа в бункер атомного реактора.
    - Вэл, - соглашается Болл. - Бункер реактора я беру на себя.
    Через два с половиной часа мы вернулись в салон. Мокрые, измученные, голодные. Ничего не нашли. Пар из горловины супового термоса напомнил о еде. Некоторое время молча смакуем горячий крепкий бульон.
    «Пойди туда - не знаю куда…» Что ж, надо искать за пределами станции. Завтра придется лезть в воду. Мне, конечно.
    - Значит, он не вернулся оттуда, - кивает Болл в сторону акварина.
    - Гм…
    - Что вы сказали?
    - Я сказал «гм». Перевести на английский?
    - Не стоит, я все хорошо понимаю.
    - У вас преимущество. Теперь не забывайте пользоваться им как можно чаще.
    И вообще, поиски Пашича в основном надо брать на себя. Боллу хватит возни с агрегатами станции.
    - Вы загадочный человек, мистер Соболев. Я никак не могу научиться заранее предугадывать ваши ответы.
    - От этого вы только выигрываете, мистер Болл. Иначе нам просто было бы скучно вдвоем.
    Как быть, если мы не найдем Пашича в окрестностях станции? Океан имеет характерную склонность не отдавать обратно всего того, что однажды принял в свою утробу. Лично мне успешный исход подводных поисков представляется маловероятным. Особенно, если учесть, что до сих пор так и не нашли Атлантиду…
    - Где вы, дьявол возьми, усвоили эту манеру?! - раздраженно говорит Болл. - Я понимаю, у вас дурное настроение, но при чем здесь я?
    Его раздражает неопределенность наших взаимоотношении. Меня тоже. Но в этом он сам виноват. Может быть, напомнить ему, как тщательно скрывал он от меня болезнь Дюмона?.. Нет, пожалуй, не стоит.
    - Вы правы, - ответил я. - Вы действительно ни при чем. Извините.
    В конце концов он выполнял распоряжение Дуговского.
    Вахтенный журнал подсох настолько, что я рискнул отделить две слипшиеся страницы. Журнал открылся в том месте, где была заложена нейлоновая прокладка. Здесь кончалась последняя запись. Прочесть - увы! - ничего невозможно. Хотя…
    Я включил настольную лампу. При ярком свете слабенький отпечаток на подкладке стал более заметен. Одно слово проступает довольно четко. Разбираю его по буквам через зеркало. Получается: «anfragen». В переводе с немецкого - «запросить».
    - Скажите, Болл, на каком языке велся этот журнал?
    - Насколько я знаю, немецкий - единственный язык, на котором Дюмон и Пашич могли бы общаться с полнейшим взаимопониманием. Но Пашич - он получил образование в Москве - в совершенстве владеет также и русским… Вы как будто что-то нашли?
    - Еще не знаю. - Я приладил зеркало и вооружился лупой. - А где получили образование вы, мистер Болл?
    - Филадельфия - политехнический. Затем Мельбурн - школа гидрокомбистов.
    - Ни разу не был в Австралии. Жаль…
    - Туристский континент, мистер Соболев. Кенгуру, бумеранги… Я охотней побывал бы в России.
    - Клюква, белые медведи, квас?
    - О нет, не надо иронии. Я знаком с вашей страной не только по Достоевскому.
    «…запросить… атер… га… - записываю то, что удалось разобрать, - …могу поверить… других…».
    Вот и все. Остальной «текст» безнадежен.
    - Это написано рукой Пашича, - уверенно говорит Болл, заглядывая в зеркало. - Да, мало…
    - Точнее сказать - ничего.
    Мы смотрим на листок бумаги, который лежит перед нами. Жалкие, бессмысленные отрывки слов и фраз. «Запросить»…
    Я опустил спинку кресла пониже, поставил ноги на радиатор обогревателя и взглянул на часы. Минут через пятнадцать-двадцать нам предстоит «смех Люцифера» - своеобразная реакция нервной системы на восьмую инъекцию препарата ГДФ-19. Между прочим, смешного мало.
    Запросить…
    - Было бы неплохо чем-нибудь занавесить окно, - нарушил молчание Болл.
    - Хорошая мысль. Дельная. Я предлагаю цветную маркизу, снаружи.

   - Предпочитаю плотные шторы внутри. Меня смущает любопытство здешних аборигенов.
    Я обернулся. Болл прав: за стеклом акварина колыхалась какая-то зеленоватая масса. Я подошел к иллюминатору вплотную. Сквозь стеклянную толщу смотрит черный глазище не менее тридцати сантиметров в диаметре!..
    Я много слышал о гигантских кальмарах от знакомых гидрокомбистов и, надо сказать, ничего хорошего. С омерзением разглядываю громадные щупальца, усеянные присосками величиной с кулак. По краям присосок - когтеобразные зубцы. Мощные щупальца упруго и судорожно копошатся, оставляя на стекле мутные натеки слизи. Присоски выглядели на них, как грубый протектор на автомобильных шинах.
    Вглядываюсь в громадный зрачок, пытаясь угадать в нем то, чем изобилуют полные драматизма рассказы бывалых глубоководников: тупую жестокость, животную злобу. Но… Из темной глубины живого зеркала на меня глядит что-то ошеломляюще печальное и трогательное… Это правильно, когда говорят, что взгляд спрута напоминает взгляд человека. Взгляд спрута казался мне странно осмысленным.
    Щелкнул переброшенный Боллом рубильник. Овал акварина осветился жемчужным сиянием. Кальмар молниеносно выгнул щупальца и отпрянул далеко назад. Теперь, в свете прожекторов, вижу его целиком. Веретенообразное, похожее на ракету тело - сейчас оно было кирпично-красного цвета, - имело в длину что-то около четырех метров, а вместе со щупальцами, пожалуй, и все восемнадцать. Угрожающе вытянув ловчие щупальца (его, должно быть, ослепил внезапный свет), кракен минуту висел над илистым дном, ундулируя ромбовидными плавниками. Затем растаял за пределами освещенного пространства.
    Из-за округлого края четвертого бункера появились две жуткие тени и пронеслись мимо - вероятно, кальмары из того же рода гигантов-архитевтисов, что и первый. Однако их размеры произвели на меня удручающее впечатление: если верить собственным глазам, в «территориальных водах» станции свободно разгуливали тридцатиметровые монстры. Где гарантия, что это еще не самые крупные экземпляры?..
    - Мне не приходилось иметь дело с этими тварями, - сказал за моей спиной Болл.
    - Мне тоже, - признался я. - У Мадагаскара я видел кракена, всплывшего на поверхность, но то был какой-то мелкий полудохлый экземпляр.
    - По словам прежних наблюдателей, здесь они водятся в изобилии.
    Скверно, подумал я и ощутил пренеприятный зуд в левом плече. Память о черноперых акулах Красного моря… С тех пор я как-то недолюбливаю изобилие.
    Болл щелкнул пальцами, рассмеялся. Начинается…
    Осмотрев пистолет-пневмошприц, я вылил содержимое двух ампул в стальную обойму, проверил давление в кислородном баллончике и разложил все это хозяйство перед собой на столе. В кончиках пальцев я тоже начинаю ощущать покалывание. То ли еще будет.
    Сижу и жду. Рядом в кресле корчится Болл. Восьмую инъекцию нам сделали одновременно, но у него это начинается раньше. Я вижу, каких усилий стоит ему сдерживать «смех».
    Собственно, это не смех, а очень неприятное, болезненное состояние, которое сопровождается позывами к беспричинному неудержимому хохоту, начисто лишенному всяких эмоций. Беспричинность пугает и злит, но ничего поделать не можешь - смеешься.
    - Нет, Грэг, невыносимо… - произносит Болл сквозь сжатые зубы.
    Грэг?.. Ну да, он переврал мое имя.
    - Терпение, Свен! Каких-нибудь двадцать минут…
    Главное сдержаться, тогда все-таки легче. Но Болл не сумел. Захохотал, как безумный. Громко, болезненно, страшно. Стоит только начать…
    Он нашел во мне хорошего партнера. Мы хохотали до слез, до колик в груди. Едва удерживались в креслах изнемогая. Постороннему наш идиотский дуэт мог бы показаться забавным. Для нас это была пытка.
    - К черррту!.. - прохрипел Болл почему-то по-русски.
    Он, покачиваясь, подошел к одному из мешков, ударом ножа распорол водонепроницаемую оболочку, запустил руку в прореху. Вынул бутылочку виски, плеснул в стаканы мне и себе.
    - Пей. Помогает.
    О том, что спирт помогает, я знал: вопреки строжайшему запрету врачей некоторые глубоководники считали этот способ подавления «люциферова смеха» наиболее действенным. Что ж, попробую хоть раз, была не была! - Я опрокинул в рот стакан.
    Я быстро почувствовал усталость. Действует…
    - Остальное - в жертву богам, - сказал я, перевернув бутылочку вверх дном. Остаток виски вылился на пол. - Наш винный запас можно считать исчерпанным, не так ли, Свеч?.. Ну, что же вы молчите?
    - Не беспокойтесь, Грэг, мне удалось захватить всего лишь одну. Специально для этого случая.
    Надо будет проверить…
    Я посмотрел на часы и взял пневмошприц. Болл стянул через голову свитер. Легкий щелчок - и на его загорелой спине появилась еще одна розовая точка. Девятая. На жаргоне глубоководников девятая инъекция называется «поцелуй Эвридики». Поэтично, но слишком много иронии. Я передал шприц Боллу.
    Увидев мой красноморский шрам, он присвистнул:
    - Полдюйма от сонной артерии… Когда-то вам, коллега, повезло.
    Он прав, тогда мне действительно повезло… Я выпрямился и одернул свитер.
    Этот шрам всегда привлекал внимание подводников. Из-за своей характерной серповидной формы. Не спрашивали «кто» - и так понятно. Спрашивали «где, как и когда». И я отвечал. Не потому, что любил поговорить на эту тему, а потому, что должен был отвечать: среди разведчиков моря такая информация ценилась. И, вероятно, поэтому мои ответы были не столько живописны, сколько академически бесстрастны: место, время, прозрачность и освещенность воды, биологический вид акулы, словом, полный перечень тех обстоятельств, при которых подводная смерть нанесла человеку нацеленный в горло удар, промахнувшись всего на полдюйма. Но сегодня я был бы не прочь увильнуть от беседы.
    - Черноперая? - спросил Болл.
    - Да… Откуда вы знаете?
    Он, не смутившись:
    - Будем считать: угадал.
    Угадал… Они с Дуговским наводили справки - факт. Мне, разумеется, нет до этого дела, но хотел бы я знать, на кой ляд «международникам» такие подробности? Вооруженные девизом: «Все пронюхать, все предвидеть, все предугадать!», экспедиционные штабы их института умудрялись довольно регулярно садиться в лужу едва ли не в каждом из своих начинаний. Вот как теперь, с Дюмоном и Пашичем…
    Болл разобрал пневмошприц и устало завалился в кресло напротив.
    - Поздравляю, - сказал он, поднимая ноги на стол.
    - Спасибо. Однако мне не совсем понятно, с чем?
    - Промежуточный цикл завершился… Через восемь часов мы опять станем рыбами.
    Я промолчал. Разговаривать не хотелось. И он это, кажется, понял - глаза хитровато сощурились.
    - Грэг, я расскажу вам одну историю… Можно?
    Что-нибудь ослепительно героическое на фоне обязательно мрачных, если не жутких, событий… Придется слушать.
    - Случилось это, - начал он, заложив руки за голову, - где-то в рифовых водах микроархипелага Дахлак. Кстати, вам не приходилось там бывать?
    - Приходилось. Очень живописные воды.
    - И, как утверждают аквалангисты, едва ли не самые опасные в акватории Красного моря.
    - Что значит - опасные?
    - Имеется в виду необычайное коварство дахлакских акул, среди которых…
    - Вздор, - перебил я, разглядывая рисунок на его подошвах. - Выдумки невежд, новичков, спортсменов-любителей и… не знаю, кого там еще.
    Ну времена, подумалось мне. Опытный глубоководник, пелагист-вертикальщик, ангел тьмы, наконец, уж если бравировать нашим жаргоном, - совершенно не знает верхнюю воду. Впрочем, разделение труда среди подводников в последнее время становится модным.
    - К сожалению, - сказал Болл, - я почти не работал с аквалангом.
    - А я начинал с акваланга и говорю вам, что все это вздор. Вы поверили бы россказням о коварстве глубоководных акул?
    - Нет, мне хорошо известны их повадки. Но я столько наслышан о верховодных…
    - Занятный фольклор, не правда ли? К счастью, всего лишь фольклор. Акулы, даже верховодные, - назойливые, любопытные твари, с которыми следует быть настороже, и только. По-моему, такие понятия, как «свирепость», «кровожадность», «коварство», не применимы к животному миру вообще.
    - Простите, Грэг, а шрам на вашем плече - тоже фольклор?
    - Гм… Скорее маленькое ротозейство с драматическими последствиями. Я устанавливал на дне гравитометр и, увлекшись работой, порезал плечо о коралловый куст. Запах крови взбудоражил акул… Но даже в этом случае они атакуют только потому, что запах крови рефлекторно связан у них с представлением о еде.
    - И вы хотите меня убедить, что это никак не свидетельство их кровожадности?
    - Ведь точно с такой же «кровожадностью» мы атакуем аппетитно поджаренный бифштекс.
    - М-да… - огорченно произнес Болл. - Рассказ не получился. Жаль. Я хотел рассказать об одном подводнике, который был ранен акулой во время изыскательских работ в районе знаменитого теперь подводного месторождения нефти и газа.
    - Дахлакского месторождения?
    - Да. Это по программе экономического сотрудничества, Грэг, между вашей страной и…
    - Припоминаю. А как звали подводника?
    - Он был ранен в плечо, - продолжал Болл, пропустив мой вопрос мимо ушей. - Тогда он сделал то, что на его месте не каждый бы сделал. Он увел за собой обезумевшую от запаха крови стаю акул подальше от работающих в воде товарищей… Представляете? У него практически не было шансов спастись: следом клубилось кровавое облако, а в руках - ничего, кроме короткого копья… Его фамилия Соболев.
    - Вот как! Странное совпадение.
    - Совпадения, - поправил Болл. - Черноперая, рана в плечо и, наконец, ваша фамилия.
    - Свен, а вы уверены, что это был именно я?
    - Конечно. А мы не уверены?
    - Ну если даже фамилия… Только это произошло не в рифовых водах Дохлака, а у побережья одного из крохотных островков Суакина. Но, несмотря на маленькую географическую ошибку, я должен сделать вам комплимент: вы - мастер угадывать.
    Болл усмехнулся:
    - Вы думаете, я получил все эти сведения от Дуговского? - он вдруг помрачнел. - Нет. Просто мне запомнилось то, что однажды рассказывал Пашич.
    Пашич… Пашич… Вилем Пашич… Нет, акванавта по имени Вилем Пашич я раньше не знал.
    - Не ройтесь в памяти, Грэг. Он знал вас заочно.
    - Тогда зачем весь этот разговор?
    - Мне захотелось выяснить, тот ли вы Соболев.
    - Угум… А если мне захочется выяснить, тот ли вы Болл?
    Он поднял брови. На лбу - глубокая складка мыслителя.
    - Вы хотите сказать, что я с вами не откровенен?
    - Мы с вами никак. Кто в этом виноват, не знаю. Может быть, я… Ладно, спокойной ночи, Свен.
    Мягкие кресла с откидными спинками вполне заменяли постель. Спать, спать, спать!.. После девятой инъекции мы должны проспать не менее восьми часов. За это время под действием препарата «ГДФ-19» организм успеет выработать особый гормон - «инкрет Буриана». Гормон в свою очередь поможет клеткам костного мозга заполнить костные пустоты лимфатической жидкостью. Наши грешные кости станут практически несжимаемыми даже при очень больших давлениях воды в океанских глубинах…
    Завтра - один на один с океаном. Обычно в воду выходят группой или хотя бы вдвоем. Мне предстоит идти одному, но я совершенно уверен в себе и спокоен. Наверное, Пашич был тоже уверен в себе… Волков бояться - в лес… Если бы лес! Там проще: «Ау, Пашич! Где ты? Откликнись!» А здесь в ответ - безмолвие глубин… А наверху сейчас свирепствует шторм. Как там у нас на «Таймыре»?..
    Спать, немедленно спать! В первую ночь обычно снится что-нибудь забавное. Гигантский кальмар, например…

НАДПИСЬ НА ПОНТОНЕ




    Мне снилась музыка. Очнувшись, я открыл глаза, посмотрел на часы. Пора. Болл проснулся раньше и уже был занят работой. Через открытую дверь рубки доносились звуки, которые меня разбудили: гудение, писк и звон весьма разнообразных тембров. Мистер Болл проверял работу электронных блоков «Мурены».
    После холодного душа я почувствовал голод. Это хороший признак: гидрофилотация часто приводит к временной потере аппетита.
    Мы позавтракали бульоном, в котором плавали размокшие комочки тертого рыбьего мяса. Десертным блюдом служил ароматный сладкий напиток - какая-то фантастическая смесь жидкого шоколада, витаминов и чего-то еще. Твердой пищи не полагалось.
    - «Мурена» в порядке, - сказал Болл, убирая посуду. - Просто она была выключена.
    Все в порядке… Кроме того, что Пашич исчез, а Дюмон самым натуральным образом спятил.
    - Вас это не удивляет, Свен?
    - Я никогда не удивляюсь. Зачем? В конце концов любая загадка объясняется очень просто.
    - А если не очень?
    Болл промолчал. И правильно сделал.
    Мне показалось, что за стеклом акварина промелькнула черная тень… Пошел взглянуть. Нет, дно по-прежнему пустынно и нисколько не изменилось за последние восемь часов. Восемь веков назад оно, пожалуй, было таким же.
    Болл тронул меня за плечо:
    - Покидать станцию нам обоим пока нельзя. - Он протянул мне кулаки. - Синяя бусина - выход в воду. В какой руке?
    - В левой.
    На лице Болла появилась странная гримаса. Я взял с его ладони круглую стекляшку, синюю, повертел между пальцами и бросил на стол:
    - Случайно я угадал, на станции остаетесь вы. Давайте договоримся, Свен: все вопросы решать не с помощью жребия, а силой собственных мозговых извилин.
    - Идет. Ныряйте, Грэг. А я займусь наладкой аппаратуры дистанционного управления.
    - Правильно. Вам, как специалисту этого дела, важнее сейчас находиться здесь. Счастливо оставаться.
    - Одну минутку. Когда рассчитываете вернуться?
    - Думаю, скоро. Если не вернусь через двадцать часов… Впрочем, сами решите, что делать.
    - Вэл. Желаю удачи.
    Я поднял крышку люка, ведущего в нижнюю часть бункера, и нащупал первую ступеньку трапа. Автоматически включилось освещение.
    - Хэлло, Грэг, - крикнул Болл сверху. - Я не советую вам выходить без квантабера. Бывали случаи, когда один удачный выстрел решал судьбу экспедиции.
    Крышка люка захлопнулась. Стены колодца ответили металлическим гулом.
    Вслед за этим наступила тишина, как в глухом подземелье. Ступеньки винтовой лестницы крутым штопором уходили вниз. Вместо перил - вертикальный пружинящий стержень.
    Вдоль стен небольшого круглого зала - два ряда пронумерованных сейфов и ряд плафонов люминесцентных ламп. Плафоны источают «дневной» свет пронзительной яркости. Ступая по гладким металлическим плитам, я обошел по кругу почти весь зал. Остановился. Когда один, чувства обостряются до предела, им доверяешь. Спина, например, способна ощутить взгляд человека. Я обернулся… Тишина. И холодный отблеск титановых плит… Странно. Зачем я это сделал? Сзади никого нет. И быть не должно - этого еще не хватало! Нет, меня остановило и заставило оглянуться что-то другое.
    Шаг назад. Два шага. Ближе к стене. Стоп… Понял. Это - запах. Между стеной и дверцей сейфа с номером "4" темнеет узкая щель. Она еле видна, и не мудрено, что мы с Боллом ее вчера не заметили. Я повернул рукоять до отказа. Дверца открылась. Теперь сладковатый, гнилостный запах стал слышен отчетливо.
    На металлических полках, поблескивающих белой эмалью, лежат ГДК-оболочки, аккуратно запечатанные в целлофан. Один пакет растерзан, словно его рвали зубами, и брошен поверх других. Клочья целлофана едва прикрывали зловонную сизую массу разлагающейся гидрокомбовой оболочки, усыпанную пушистыми шариками плесени.
    Я включил холодильник, открыл сигнальный глазок и захлопнул дверцу. Теперь над индексом "4" горел предупреждающий красный огонь.
    По описанию Болла, Пашич был примерно моей комплекции - значит, сейфами с этим индексом пользовался Дюмон. Итак, в последний момент он не сумел заставить себя выйти в воду на поиски Пашича. Даже попытался вскрыть пакет с оболочкой, но ужас перед чем-то оказался сильнее тревоги за жизнь товарища…
    Я разыскал сейф с индексом "6", взял пакет и спустился через овальный люк в нижний зал - батинтас. Просторное помещение с двумя бассейнами в центре имело низкий потолок и вогнутые стены, облицованные белыми плитами какого-то керамического материала. Свет плафонов ровным сиянием растекался по узлам и деталям арматуры батинтаса. Толстые трубы с коленчатыми переходами, громадные воронки, двойной ряд спаренных грушевидных баллонов - все сверкало белизной и почти не отбрасывало теней и оттого казалось обманчиво легким, изящным. Лишь темный квадрат чугунных стенок большого бассейна тяжеловесно выделялся на общем фоне, словно подчеркивая свое особое назначение. Бассейн до половины наполнен морской водой. Вода прозрачна, на дне видны мельчайшие обломки раковин и тонкие, усеянные множеством отверстий трубы. Малый бассейн, круглой формы, отделен от большого барьером из белой пластмассы, через который переброшен маленький трап с гнутыми поручнями. Перейти из воды в круглый резервуар с растворяющей жидкостью - дело одной секунды. Поблескивают похожие на удилища стержни подъемника, форсунки душевых колонок и то, что мы называем «колесами обозрения», - большие ободья с петлями и пружинами.
    Я обернулся и увидел в зеркале темноволосого верзилу с пакетом в руке. Мы обменялись дружелюбными жестами.
    Рядком - три гермосейфа. Один из них - хранилище для водолазных поясов. Должно быть, этот… Угадал. Пояса оранжевые, желтые, красные, белые. Знать бы, какого цвета пояс у Пашича… Ладно, увидим. Если, конечно, здорово повезет.
    Пояс я выбрал белый. Проверил аккумуляторы и нож. Вспомнив совет Болла, снял со стенда квантабер. Конечно, из этой штуковины можно вдребезги разнести любого кальмара, но плавать с ней неудобно… Будем брать? Или будем надеяться, что гастрономические интересы спрутов ограничены сферой, исключающей человека?.. Двенадцать ячеек на стенде, квантаберов столько же: Пашич ушел безоружным. Видно, был твердо уверен, что стрелять не придется. Он знал эти воды, и его уверенности можно доверять… Да, не вернулся, но зависело ли это от качества его вооружения? Вряд ли. Ведь, кроме квантаберов, есть еще и огневая мощь скутеров. Очень жаль, мистер Болл, однако далеко не всякую беду возможно отвратить удачным выстрелом… Я легко бы мог представить себе Пашича с геологической киркой в руках. Но не с квантабером. Это больше подходит Дюмону. Перекресток прицела и ярко-голубые сумасшедшие глаза… Я погладил тяжелый приклад, поставил ружье на прежнее место.
    Вскрыл пакет и начал вытряхивать гидрокомбовую оболочку - сыроватую на ощупь черную пленку, покрытую похожим на мех ворсом. Оболочка струилась ручейком поблескивающих складок - она и в самом деле напоминала только что снятую шкурку морского котика и даже распространяла запах свежей рыбы. Из пакета выскользнул и развернулся плавник. Последними на металлический настил шлепнулись черные ласты.
    Одежду долой. Душ, свистящие струи воды с запахом хвои. Неполное сальто и - вверх ногами: душ по системе неойогов… Ладно, поплескались и хватит, пора в оболочку. Бр-р-р… липнет к телу: внутри - холодная слизь. Это не надолго, нагреется. Обтянут так, что ощущается рельеф мускулатуры. Попрыгал, проверяя крепления ластов. Ну вот, легко, удобно, практично, эластично. Одним словом, купальник.
    Натягиваю капюшон. Вместо отверстий для глаз - мягкий и влажный теслитовый пластик. Стараясь не моргать, «втираю очки». В буквальном смысле этого выражения. Резь под веками, слезы, я плохо вижу сквозь студенистые линзы. Почти ничего, так… неясные контуры. Но это лишь до погружения в воду.
    Снаружи только ноздри и рот. Теперь самое грудное… На конце сдвоенного шланга респиратор особой конструкции, - который раз, а все привыкнуть не могу: загубник в рот, две трубочки в ноздри. Вдох, выдох. Необыкновенно легко, потому что чистый кислород. Глубокий вдох и полный выдох - где-то там машина замерит объем. Холодок по спине: вот-вот хлынут в горло струи легочного наполнителя. Не успеешь опомниться - о-у-уп! - и уже под завязку.
    О-у-уп!.. Боль в груди - глаза на лоб! Респиратор в сторону, опускаю край капюшона. Клейкий эластик прочно затягивает разрез в оболочке, ноздри и рот. Подхватываю пояс и бросаюсь в бассейн.
    Вместе со мной погружаются мириады крохотных пузырьков. Потом они все разом покидают меня, устремляясь к поверхности сверкающим облаком. Прощай, воздушная стихия!..
    Боль в груди постепенно проходит. В бассейновом зеркале скользит мое отражение. Острый акулий плавник на спине, как вымпел, на локтях плавнички поменьше, пальцы рук в перепонках. Длинные ласты, выпуклые пузырьки теслитовых глаз… Кто-то из восторженных репортеров назвал первых гидрокомбистов «ангелами моря». Название привилось. Но сами профессионалы-глубоководники величают себя по-другому: «ангелы тьмы». Я знаю, в чем тут дело, и поэтому чувствую себя хранителем маленькой тайны.
    Ангел тьмы… Что ж, дело привычное. Вынимаю нож и вкладываю клинок в небольшую щель возле зеркала. Болл говорил, что здесь обыкновенный фотоэлемент. Верно - сразу послышался гул компрессорных установок.
    Давление нарастает и быстро и плавно; Непомерная тяжесть вдавливает живот. Еще и еще… Кожу покалывает. Жжет. Оболочка словно из крапивы. Все нормально: «прорастает» гидрокомбовый ворс. Сквозь кожные поры до кровеносных сосудов. Творцы оболочки инженеры-бионики использовали принцип действия крапивных стрекалец - сейчас это кажется делом простым. О том, как было сначала все очень трудно и сложно, знают немногие…
    Сколько было споров, сомнений и даже человеческих жертв, пока не пришли окончательно к выводу: дышать в воде так, как привыкли, не обязательно. И вот ошеломительный успех: на больших глубинах можно обойтись без легочного дыхания. «Дышит» вся оболочка: кислород из воды - в гидрокомбы и в кровь. Гидрокомбы - мост с двухсторонним движением: туда - кислород, обратно - углекислый газ. Нет, даже не мост. Правильней - жабры. Но лучше, чем у рыб. Совершенней.
    Подношу к глазам руку с перстнем-батиметром. Карбункул батиметра уже сменил красный цвет на оранжевый: давление в бассейне перевалило за сто атмосфер.
    Поплавал немного, чтобы организм быстрее привык к новому состоянию. Движения обрели плавность и какую-то уплотненную легкость. Жжение и покалывание перестали беспокоить, лишь резь в глазах от контакта роговицы с теслитовым пластиком еще напоминала о моем недавнем человеческом прошлом.
    Наконец, давление в батинтасовом зале превзошло давление внешней воды. Сработали механизмы, открывающие выход в океан, - участок дна бассейна с гулом провалился вниз. Меня закружило водоворотом и вместе с потоком вынесло в темное пространство. Тяжелая плита проворчала моторами и поднялась на прежнее место.
    Плотная, холодная тьма… Но мне тепло: в оболочке предусмотрена система обогрева - лабиринт молекулярных цепочек токопроводящего полимера. Карбункул батиметра тлеет оранжевым угольком, циферблат перстня-часов фосфоресцирует голубоватым кружочком.
    Луч фары лизнул закругленные стены подбункерного резервуара, спугнул стайку маленьких рыбок, осветил холмики занесенного сюда ила, обломки раковин и одинокую актинию с мохнатым венчиком ярко-красных щупалец. Выход из резервуара перекрывают массивные зубья ограждения. Поднимать эту решетку, конечно, не стоит. Проверяю, на месте ли нож, отталкиваюсь ластами и проскальзываю между зубьями. Тихо, как тень. Осторожная длинная тень с плавниками… Будь внимателен, будь начеку! «…Че-ку… че-ку», - пульсирует кровь в висках. Ангел тьмы, царь океана, будь начеку! Осматривай все, наблюдай. Замечай и учитывай каждую мелочь. Ты сегодня не просто подводник, ты - подводник-спасатель, десантник. Ищи и найдешь. Если не Пашича или его следы, то по крайней мере причину помешательства Дюмона. Ведь не кальмаров же он так испугался… «Че-ку, че-ку», - пульсирует кровь надоедливо. Это пройдет, скоро пройдет. Будь начеку!..
    Дно перед станцией ярко освещено прожекторами. Там и тут видны полупогруженные в ил обломки гранита, поросшие султанами горгоний и цветами морских анемон. Эти «цветы» - белые, с матово-голубыми, как бы светящимися кончиками щупалец - приятно разнообразят скучный пейзаж. Ил, всюду ил, светло-коричневый, местами с красноватым оттенком…
    Пошевеливая ластами, выплываю в центр освещенной площадки и, подняв облачко ила, повисаю над самым дном. Девятисоткиловаттные лампы прожекторов видятся мне обрамленными радужным гало. Осматриваюсь вокруг, хотя для беспокойств, пожалуй, нет оснований: кальмары не любят яркого света.
    Вода изумительно прозрачна. На расстоянии двадцати метров в окружности отчетливо виден каждый предмет. Неподалеку, поблескивая тубами опорных ног, высится громада центрального бункера - яйцеобразное сооружение высотой с четырехэтажный дом. За пределами круга отчетливой видимости, на фоне непроницаемо-темных пространств, едва проступают расплывчатые контуры других бункеров станции. Над ними, словно одинокий минарет над городом, утонувшем во мраке, возвышается узкий цилиндр мезоскафного ангара.
    Внезапно через воду доносится металлический удар: «бан-н-нг…». Наверное, Болл что-нибудь уронил.
    Мимо проплывает странная рыба. Большие агатовые глаза навыкате, рот капризно изогнут - будто рыбу кто-то обидел и она вот-вот заплачет.
    Поворот контактного диска на поясе - и первый толчок бросает меня вверх и вперед: под действием электрических импульсов заработала искусственная мышца спинного плавника. Летишь в воде, казалось бы, со скоростью брошенного гарпуна, на самом же деле - три километра в час, не более.
    «Банг, бан-н-нг»… - раздается опять. Нет, это похоже на зов. Разворачиваюсь и плыву к центральному бункеру. Чуть выше карниза, опоясывающего колоссальное яйцо по экватору, светится овал акварина. Сквозь стекло вижу голову Болла. Внезапное появление мохнатой морды с выпуклыми глазами производит должное впечатление: Болл вздрагивает. Не пугайся, коллега, это всего лишь я.
    Возле окна - головка сигнала. Устроено по принципу «китайского болванчика», но с пружинным возвратом. Легко поддается нажиму руки: точка-тире-тире-точка… Болл смотрит вверх, где расположены динамики, и разводит руками. Надо понимать, он не слышит морзянку. Знаками спрашиваю: «В чем дело?» Болл жестами изображает стрельбу из квантабера, вертит пальцем у лба и грозит кулаком. Забавы ради, делаю «нос» пятерней в перепонках. Коллега хмурится и пишет мастиковым карандашом на стекле акварина: «Встречай Манту». Я кивнул и славировал с карниза прямо к четвертому бункеру.
    Закругленная стена четверки дрогнула, осклабилась щелью, выдохнув облачко пузырей. Из темного зева в воду скользнула призрачная тень. Осветив меня фарами, крылатая химера пронеслась над головой. Нажимаю на поясе кнопку ультразвукового сигнала. Манта поднимает плавник и, выполнив грациозный поворот, возвращается. Хорошо, значит, она признала хозяина.
    Подводный скутер-ундулятор мне приходится видеть впервые. К биомашинам я почему-то всегда питал настороженность, и сейчас, при виде шевелящихся плавников Манты, испытывал прямо-таки неприязнь. Хотя прекрасно знал, что у нее внутри нет ничего особенного. Кроме синтетических нервов и мускулов, разумеется. Ими управляет мнемотронный мозг. Компактный, но довольно примитивный. Ну и еще, конечно, мощные аккумуляторы.
    Пиролаксовое тело машины прозрачно и подсвечено изнутри слабым фиолетовым сиянием. Вместо кабины - удлиненная полость с двумя подвижными створками внизу. Широченные плавники - крылья (около шести метров в размахе), глянцевито-черные, упругие, действительно придают скутеру сходство с одной из самых крупных разновидностей скатов - мантой бирострис. В довершение сходства сзади тянется хвост, прямой и тонкий, как у настоящих мант.
    Я мог бы забраться в полость или, прицепившись за трапецию под брюхом Манты, плыть «на буксире». Но мне хотелось понаблюдать за скутером со стороны. Тем более, что для обследования территории станции мне достаточно собственных плавников.
    Темные громады бункеров. Замкнутые наглухо, угрюмые. Плыву, обшаривая дно лучом. Крабы спешат укрыться в тени, малоподвижные ежи и звезды не обращают на свет никакого внимания. Оставляя за собой борозды, медленно ползут пожиратели или голотурии. Их здесь видимо-невидимо, самой разнообразной окраски.
    Бетонированное покрытие люнетов густо обросло актиниями, морскими лилиями, губками. Нежные перистые веера-жабры морских червей - при малейшем движении воды мгновенно исчезают в причудливо изогнутых известковых трубках и снова расцветают красочными букетами, как только я замираю на месте. Удивительно, при таком разнообразии придонной фауны здесь не видно ни одной крупной рыбы - луч фары выхватывал из тьмы лишь малочисленные стайки рыбьей молоди. Должно быть, виной тому яркий свет и завихрения воды от вибрации моего плавника. Да и не только моего: подняв голову, я вижу распростертую Манту.
    Внезапно фасеточные глаза машины загораются зеленым огнем. Скутер отваливает в сторону и удаляется. Тьму вспорола голубоватая вспышка. В конвульсивном свете зарницы успеваю разглядеть какой-то темный безобразный ком, перечеркнутый узким профилем Манты…
    Можно верить жутковатым рассказам о нападениях гигантских кальмаров, а можно и не верить. Во всяком случае, никакого определенного мнения на этот счет не имеется, потому что нет строго проверенных доказательств. Альтернатива на выбор: либо верь, либо нет - вот и все. Я, например, не верю. И считаю, что программа активной обороны, заданная скутерам, - лишняя перестраховка. Кому мешал проплывающий мимо кальмар?! И что означает эта атака: запрограммированное убийство или предупредительные меры? Судя по мощности разряда, предупреждение могло бы быть и помягче…
    Минуя бункер атомного реактора, плыву к месту схватки. Только тебя там и ждут. Неосторожно? Факт, Глупо? Конечно, но я не могу побороть в себе желание выяснить все до конца. И потом у меня есть оправдание: поиски Пашича. Какая, собственно, разница, где искать. Он мог уплыть в любую сторону света - на юг, на запад, север, восток. И даже вверх или вниз… это самое скверное, если вниз… Впереди вспыхивают прожекторы Манты. Она возвращается. Развернувшись, летит за мной, чуть правее и выше.

 Я не знал, что обрыв в абиссальную бездну находится так близко от станции. Дно неожиданно уходит вниз плавным изгибом песчано-илистой толщи; я останавливаюсь, повиснув над склоном - маленькая песчинка у края океанической пропасти, которую называют «Юго-Западной австралийской впадиной»… Склон гол и пустынен. Ни скальных обломков, ни актиний, ни рыб… Великая граница между миром до абиссальным и миром самых грозных глубин представлялась мне не такой. Во всяком случае, не такой примитивной. Однако эта оголенность и монументальная простота производят гораздо более глубокое и сильное впечатление, чем ставшее привычным великолепие богатых жизнью вод континентального шельфа.
    Манта неподвижно висит над бездной, прожекторы направлены вертикально вниз. Прямые колонны света уходят в кромешную темь и где-то там, окутав себя едва заметной вуалью, теряются. При одном взгляде в эту темную неосязаемую пустоту испытываешь легкое головокружение…
    Я разыскал место, где Манта произвела электрический «выстрел». На песчаном откосе свежая борозда, подернутая илистым туманом. Несчастный кракен… Ему не следовало попадать в зону действия ультразвукового локатора Манты. И сейчас, наверное, он, парализованный и обожженный, все еще скользит по склону, опускаясь метр за метром в бесконечную холодную тьму…
    Возвращаюсь на территорию станции и плыву к центральному бункеру. Это, пожалуй, единственное место, где я не все осмотрел. Касаясь рукой гладкой стены, не то иду, не то плыву вдоль бункерного карниза. Направленная под ноги фара освещает черные ласты, сметающие осевший ил. Поиски начинают казаться мне жалким хлюпаньем в мелкой воде. Перед глазами все еще стоит потрясшая меня картина: голый склон и провальный зев ошеломляющей пустоты… Вдруг мои пальцы касаются чего-то упругого, скользкого, толщиной с руку. Содрогаюсь и резко поднимаю голову. Это «что-то» - вытянутое в мою сторону щупальце спрута!..
    Кальмар смотрит темным немигающим глазом. Осклизлая кожа животного волнообразно меняет свой цвет: из темно-зеленого в красновато-коричневый. И я - невольный виновник этой красочной метаморфозы - не могу отвести взгляда от черного зрачка, загипнотизированный его странным, осмысленным выражением, замер, не в силах пошевелиться.
    Красные щупальца вдруг поднимаются все разом, играют кольчатыми извивами. Мешанина теней удесятеряет количество «рук» подводного монстра, делая его похожим на клубок взбесившихся анаконд. Прямо на спрута, грозно блистая прожекторами, несется Манта… Завихрения воды сбрасывают меня с карниза. В тот самый миг, когда столкновение казалось неминуемым, Манта вдруг высоко вскидывает плавник и лавирует в сторону! Кальмар темнеет и разваливается дымообразными сгустками… Ага, противник просто-напросто сбежал, оставив нам похожий на себя чернильный макет. Он поступил так, как поступают спруты в минуту опасности. Но Манта!.. Я ожидал более трагической развязки. Значит, она не трогает тех, кто предпочитает уклониться от поединка?.. Забавно.
    Через несколько секунд мы с Мантой оказываемся в таком густом облаке коричневого «дыма», что я подивился красящей способности кальмарьих чернил. Прожекторы машины направлены на меня почти в упор, но я вижу перед собой лишь два круглых зрачка, источающих слабое золотисто-янтарное свечение. Опасаясь, что чернильная жидкость может вредно подействовать на гидрокомбовые жабры, выплываю из облака к вершине бункера. Коричневая муть продолжает расходиться все дальше и дальше, заволакивая освещенные участки дна…
    Мне известно, что станция расположена на дне глубокой седловины подводного кряжа, но, сколько я ни всматриваюсь в темень, не могу определить, в какой стороне возвышаются скалы. На расстоянии пятисот метров от станции, вниз по ущелью, должна находиться площадка комплекса добывающих агрегатов. Попасть туда легче всего, ориентируясь по силовому кабелю, проложенному от атомного бункера. Если я не найду Пашича там, можно быть уверенным, что мы не найдем его вообще… Я берусь рукой за трапецию, и мы с Мантой планируем на дно подальше от станции.
    Со времени укладки кабель успел глубоко погрузиться в ил. Я нашел его довольно далеко от бункера, где начиналось каменистое дно. Мы с Мантой уверенно двигались вперед, куда вела нас эта путеводная нить, толщиной в добрый обхват.
    На песчаных проплешинах виднелись сифоны скрытых под песком моллюсков. Среди множества ползающих звезд, ракообразных и голотурий отсвечивали пурпуром и золотистой желтизной морские перья - словно кто-то в беспорядке натыкал в песок цветные флажки. Морские лилии облюбовали место на каменных глыбах, от малейшего движения воды они покачивались на тоненьких ножках, притворяясь цветами. Трудно поверить, что это - животные.
    Внезапно свет фар выхватил из темноты нечто огромное, утюгообразной формы. Поворотом рукоятки демпфера заставляю Манту сбавить скорость: на такой глубине можно встретить все, что угодно, и лучше вести себя осторожнее.
    «Утюг» не выказывает ни малейшего намерения уступить нам дорогу. Иначе и быть не могло: вблизи я разглядел, что он прикован к одной из кабельных муфт массивной цепью; странный предмет оказался поплавковым понтоном. Очевидно, во время монтажа станции его использовали для плавного спуска кабеля на дно и почему-то решили оставить на месте. Потому, видимо, что, всплывая на поверхность с большой скоростью, он чего доброго мог угодить в днище монтажного судна. Такие случаи бывали.
    Осматриваю ржавые бока понтона. Ничего интересного: обыкновенная цистерна с бензином, которая скоро потеряет плавучесть из-за разрушительного действия коррозии. Вдруг замечаю, что меня потихоньку относит к противоположному краю понтона. Оттолкнувшись от неуклюжей громадины ластом, отдаю себя на волю течению. Манта плывет следом. Голубоватые лучи буравят тьму, но дальше двадцати метров все равно ничего не видно.
    Скорость течения ощутимо нарастает. Подводная река несет меня вдоль отвесной стены ущелья. Свет скользит по голым однообразным скалам, изредка выхватывая из темноты расселин одинокую офиуру, скромные цветы актиний. Не будь со мною Манты, я чувствовал бы себя здесь неуютно.
    Конец ущелья, горло его - самая узкая часть. Обе стены стремительно сходятся и, едва не столкнувшись гранитными лбами, круто расходятся. В лучах прожекторов синеватый и чистый, но еще размытый и зыбкий отблеск титана. Ближе и ближе - ясней очертания странной плотины, ажурной, двухъярусной.
    Впрочем, плотина - сказано громко. То, что я здесь увидел, сначала показалось мне кладбищем затопленных подводных лодок. Добывающие агрегаты-аквалюмы - действительно напоминали разрезанные поперек корпуса субмарин. Каждая «половинка» оборудована глубоким раструбом, скошенным книзу, поверх которого и дальше вдоль аквалюма тянется киль. Нижняя батарея агрегатов на сваях, верхняя - на крестообразных опорах. Подбоченились, будто ковбои в широкополых шляпах, статуй-резервуаров накопителей; от них к аквалюмам - система коленчатых труб. Круглые головы бездействующих прожекторов, непроницаемые тени и стайка черных глубоководных рыб. Мертвая техника, запустение, заброшенность…
    Течение, очень быстрое здесь, норовит унести меня прямо в пасть ближайшего раструба - в глубине громадной воронки остро поблескивает бивень струйного рассекателя. Торопливо включаю плавник - быстрый, крутой и, должно быть, красивый вираж. Но, задев ногами край раструба, позорно, кувырком вылетаю на палубу аквалюма. Плавник трепещет, бьет по металлу, меня швыряет то на спину, то на живот, рукам не за что схватиться на гладкой поверхности палубы - тащит вдоль киля, словно лягушку по спине кашалота. Как-то ухитряюсь выключить плавник и успеваю вцепиться в самую оконечность киля. Что-то блеснуло на закругленном боку аквалюма и кануло в тень, как в пропасть. Трогаю пустые ножны. Саднит плечо. Хорошо, что этого не видел Болл; единственный свидетель моей неловкости - Манта. Она грациозно лавирует по ниспадающей дуге и повисает прямо над головой. Без видимого напряжения ундулирует плавниками - миниатюрные волны пробегают по ним спереди назад, не достигая лишь кончиков черных крыльев…
    Потерянный нож я нашел под брюхом нижнего аквалюма на каменистом грунте. Чуть дальше - я не сразу поверил своим глазам! - валялась металлическая клешня… Форма локтевого и кистевого сочленения, характерный серебристый блеск титано-иридиевого сплава позволяют мне уверенно определить: эта клешня вырвана из плечевого сустава глубоководного робота типа «Андр-4». Смотрю на цилиндры мощного гидропривода, торчащие из-под изуродованной муфты, и теряюсь в догадках. Случайно я вспомнил: при испытаниях на разрыв клешни андробатов выдерживали тяговую нагрузку до восьми тони!.. Что же здесь произошло?
    Внезапно вспыхивают все прожекторы на площадке - светло, как днем. Это, конечно, Болл. Молодец, не теряет времени даром. В выбоинах дна белеет песок. На светлом фоне этих песчаных оазисов видны порхающие силуэты рыб.
    Я осмотрел здесь, кажется, все: каждый камень, каждую трещину, каждую дыру. Абсолютно нет ничего такого, что могло бы привлечь внимание и направить поиски в нужную сторону. Следы ряби на песке от придонных течений, следы марганцевых конкреций - темные округлые пятна. И никаких следов того, кого мне нужно найти…
    Толстые кабели, свисающие с аквалюмов, уходят куда-то в одном направлении - легкая дымка мешает мне видеть куда. Последние метры дна, тронутого цивилизацией… Плыву вперед, размышляя над близкой уже проблемой организации глубинных поисков. Я отдавал себе отчет в том, что мы с Боллом можем рассчитывать на собственные силы только в пределах трехкилометровых глубин - ниже этой отметки путь гидрокомбистам заказан. Но как велика акватория будущих поисков? Этого я пока не знал. Нужно будет подробно изучить батиальную карту.
    И вдруг я увидел… Нет, это, конечно, не человек - люди не бывают трехметрового роста. Мощные плечи, маленькая голова, серебристый отблеск металла…
    Робот стоит неподвижно, ссутулясь. Ноги полусогнуты, левая отведена назад. Неподалеку - еще один, в такой же позе. Очевидно, момент отключения тока застал их на марше. Клешни у этих целы. Не дрейфь, ребята, скоро вы нам понадобитесь и мы вас разбудим.
    Впереди какое-то сооружение. Странно похоже на гитарную деку. Здесь, в пронумерованных обоймах, заканчивают свой путь кабели от аквалюмов. Высвечиваю фарой еще трех андробатов. Живописная группа. Двое из них в скорбном молчании застыли над роботом, стоящим на четвереньках. Впрочем, слово «четвереньки» вряд ли подходит: это именно тот робот, у которого оторвана клешня. Н-да, все же есть над чем призадуматься…
    Выход из ущелья очерчен полукруглым обрывом - ни дать ни взять подводная бухта. Устраиваюсь на гранитном валуне, долго смотрю в глубь открытого океана. Манта дозором обходит новые владения. Медленно, с достоинством. Время от времени она замирает на месте, точно охотничья собака в стойке на дичь, и направляет свет прожекторов вниз. Там снуют какие-то белые тени - должно быть, глубоководные акулы, - но близко не подходят.
    Вглядываюсь в циферблат перстня-часов. Ого, девятый час на исходе! Сразу дает знать о себе голод, пора возвращаться. Соскальзываю с валуна - луч фары окунается в безмолвную темень пучины. И вдруг, словно в ответ, какое-то существо зажигает там свой крохотный ярко-красный фонарик. Я насторожился, как настораживается рыба, привлеченная мерцанием блесны. У глубоководников это бывает… Красный фонарик поблек, а скоро совсем угас. Мне стало грустно. Я висел над бездной и думал о Пашиче, о его загадочном исчезновении в этом темном суровом и в то же время чем-то привлекательном мире, и еще я думал, что эту загадку, вероятно, не просто будет решить - вопреки убеждению Болла, - потому что мир мокрого космоса не имеет для нас ни дна, ни конца, ни начала, а мы не имеем понятия, куда отправиться на поиски пропавшего в океанских глубинах товарища. Терпение, подумал я, не все еще потеряно. В чем заключалось это «не все», я плохо себе представлял. Просто надеялся, верил… В глубине опять маняще вспыхнул красный фонарик. Мне оставалось воспринять этот привет из непроглядного мрака, как своеобразное утешение…
    На обратном пути мы с Мантой поймали прожекторами несуразную рыбу-большерота. Голова похожа на полураскрытый саквояж, глазки - бусинки, а тельце до смешного маленькое, тоненький хвост. Рыба зигзагами плывет вперед, пытаясь уйти от погони. Никто не думает ловить тебя, трусишка!.. А впереди уже маячит знакомое пятно ржавого цвета.
    Манта проносится мимо понтона, едва не задев его плавниками. Стоп!.. Бросаю Манту и возвращаюсь.
    Может быть, это другой понтон - не тот, что я осматривал раньше? Но ведь я плыл к площадке строго вдоль кабеля и не мог не заметить вторую такую громадину! Нет, понтон, конечно, тот же самый… Но тогда откуда на нем появились эти большие корявые буквы?! В свете фары внимательно разглядываю надпись. Жирные белые буквы (писанные обломком мягкого известняка) составляют загадочное слово: АТТОЛ… Никогда еще я не испытывал такого полного недоумения.
    Я осмотрел другие стенки понтона и даже нырнул под днище. Надписей больше не было, и я вернулся к скутеру. Выкручиваю демпфер до предела. Манта трогается с места рывком и несет меня куда-то. Плохо соображаю куда… Мысль о том, что здесь я не один, что рядом бродит кто-то, сделавший эту надпись, заставляет с тревогой всматриваться в темноту. И вдруг неожиданно для себя поворачиваю Манту обратно.
    Странная надпись влечет меня какою-то устрашающи магической силой. Я еще не успел приблизиться к понтону настолько, чтобы видеть белые буквы, но уже знал, вернее, инстинктивно чувствовал, что мне предстоит пережить нечто необыкновенное… АТТОЛ. Вслед за лучом невольно мой взгляд скользнул по буквам справа налево - ЛОТТА…
    Опомнился я не раньше, чем увидел зарево от прожекторов станции. Возле четвертого бункера между двумя скутерами маячит черная фигура гидрокомбиста. Вот оно что!.. Наверное, весь гидрокомбовый ворс на моей оболочке встал дыбом от ярости.
    Пловец приветствует меня взмахом руки. Я не могу узнать его в оболочке, да и безразлично мне, кто он такой: Болл или, может быть, Пашич. Заворачиваю ему локти назад и, сильно выгребая ластами, подталкиваю к решетке. Сначала он ведет себя спокойно Оказавшись внутри подбункерного резервуара, предпринимает попытку вырваться. Тихо, «шутник»… Дергаю рычаг электропривода. Жужжат моторы, над головой расширяется светлый прямоугольник.
    В бассейне плененный гидрокомбист пытается столковаться со мной на языке жестов. Он хватает меня за плечо и показывает в сторону выхода. Поздно, плита уже поднималась. Из тонких отверстий проложенных на дне бассейна труб кверху бегут пузырьки кислорода. Давление падает. Оттолкнув гидрокомбиста - у меня уже нет сомнений, что это Болл, - взбираюсь по трапу и прыгаю в резервуар с растворяющей жидкостью. Едва зеленоватые волны смыкаются над головой, как резервуар превращается в кипящий котел - настолько бурно протекает химическая реакция. На ощупь ловлю петли телескопических стержней подъемника. Это нужно делать быстро, пока не появилось неприятное ощущение удушья.
    Два пружинистых удилища выбрасывают меня прямо под горячие струи душа. Гидрокомбовая оболочка, уже полуразрушенная реактивами, под напором горячей воды отваливается лоскутами. Долой фару, ласты, пояс! Все на ощупь, все быстро! Респиратор - в ноздри и в рот. Ноги и руки - в петли «колеса обозрений». Переворачивает вниз головой и начинает трясти на пневматических амортизаторах, исхлестывая водяными бичами. Беспощадная тряска удаляет большую часть легочного наполнителя. Следующий и последний этап - кислородная вентиляция дыхательных путей.
    Я открываю глаза и первым делом оглядываю очерченное блестящим ободом соседнего колеса голое тело гидрокомбиста. Маленькое разочарование: да, это Болл.
    Смахиваю с себя воду пушистым халатом, одеваюсь.
    - Ты здорово напугал меня, - говорит Болл. - В какой-то момент мне показалось, что ты… - он спотыкается на слове, - чем-то очень взволнован.
    - Спятил, - уточняю я. - Это вы хотели сказать?
    Молча одеваемся и выходим из батинтаса.

ГЛУБОКОВОДНАЯ НИМФА




    Есть мне уже расхотелось, но я заставил себя выпить две кружки бульона. На второе Болл вскрыл банку с яркой этикеткой, на которой значилось: «Пейт». Подозрительная на вид коричневатая паста была приятна на вкус. Я не заметил, как проглотил все без остатка. Разливая по кружкам дымящийся, с запахом ромовой эссенции напиток, Болл осторожно полюбопытствовал:
    - Ну, и что нового, Грэг?
    - Ничего, Свен. Спасибо за свет на площадке. Кстати, один из андробатов потерял клешню. Вероятно, кальмары… Зачем вам понадобилось выходить в воду раньше срока?
    Я заглянул ему в глаза.
    - О, я начал уже беспокоиться! - оживляясь, сказал он. - В этой глуши без квантабера… Я уважаю вашу смелость, Грэг, но так рисковать, по-моему, не стоит.
    - Н-да… И это все?
    - Нет. Мне хотелось проверить работу механизмов четвертого бункера при внешнем включении и понаблюдать за поведением скутеров. Но почему вы так настойчиво расспрашиваете меня? Что-нибудь произошло? Вы с такой поспешностью уволокли меня в батинтас… Я даже не имел возможности захватить обратно два квантабера, которые вынес из бункера.
    В глазах Болла не было ничего подозрительного…
    Полно, видел ли я эти буквы?.. Видел, конечно. Они и сейчас будто перед глазами…
    - …Но вы меня абсолютно не слышите! - раздался над ухом возглас Болла.
    - Что? Простите, Свен, я страшно устал и, кажется, задремал. Так что там с динамиками внешней связи?
    - Провода этой, линии были перерезаны ножом, - повторил он, - поэтому я не принял вашу морзянку и сам не мог ничего передать. Теперь все в порядке, повреждение устранено… Не обманывайте меня, Грэг, я вижу, ваши мысли заняты чем-то другим.
    - Нет, нет, это любопытно! Кто же мог перерезать провода изнутри… в салоне, то есть!
    - Странный вопрос. Разумеется, кто-нибудь из наших предшественников. Дюмон, например.
    - А-а-а… - разочарованно протянул я.
    Разумеется, кто же еще?.. Нет, так не пойдет, сейчас я приму хорошую дозу снотворного - утро вечера мудренее.
    - Хэлло, Свен. Где вы намерены спать?
    - Мне все равно. Занимайте каюту Пашича.
    Мне оставалось разыскать в аптечке коробку снотворного, взять свежее постельное белье и удалиться. Почему-то хотелось быстрее покинуть салон.
    - Один вопрос, Грэг! - останавливает меня Болл. - Вы, случайно, не подскажете, что такое «аттол»?
    Это как выстрел в спину. Ну что ж, мистер Болл, хорошее попадание… Наклоняюсь, чтобы собрать рассыпанные таблетки.
    - Конечно, знаю. Плоский низменный коралловый остров кольцеобразной формы.
    - Я не о том, - раздраженно перебивает Болл. - Меня интересует «аттол», который пишется с двумя «тэ» и одним «эль».
    - Та-ак… Вас удивила надпись на понтоне?
    - Понтон?.. Какой понтон?! - Болл поднялся, отодвинул кресло в сторону. - Я обнаружил эту надпись на днище четвертого бункера. Вы были слишком возбуждены, чтобы обратить внимание на мои попытки показать вам ее. Но договаривайте. Что вы увидели на каком-то понтоне?
    - То же самое… Спокойной ночи, Свен.
    - Нет, стойте! В конце концов это нечестно!..
    Я вошел в каюту. Щелкнул замок. О том, что это нечестно, я знал и без его напоминаний. А что было бы честным? Рассказ о моей способности читать слова наоборот? Или признание в том, что сделал злополучную надпись сам? Я рассмеялся. Впервые за много дней. Потом упал на диван и вдруг разрыдался.
    Взяв себя в руки, я вытряхнул на ладонь из коробки две крошечные пилюли. Положил на язык, огляделся. Над панелью с датчиками температуры, давления, влажности воздуха - картина. «Царевна-Лебедь» Врубеля. Рамка укреплена прямо на жалюзи динамиков переговорного устройства. Рядом торчит микрофон.
    Стол, два стула, диван, на котором я сижу, дверцы встроенного в стену шкафа, настольная лампа - вот и вся небогатая обстановка. Чисто, запах хорошего одеколона. Свет от лампы падает на серую обложку толстой книги. Том монографии Геккеля «Радиолярии». Из-под обложки выглядывает ручка перочинного ножа.
    Мне известно, что в шкафу нет ничего, кроме добытых Пашичем образцов горных пород и минералов. Я открыл полированные дверцы. Среди образцов я увидел то, что хотел: белый кусок известняка-ракушечника. Известняк мягкий, пачкает руки. Куском такой породы можно писать на чем угодно и все, что угодно.
    Раздается щелчок. Динамики… Я положил образцы на место, отряхнул руки.
    - Вы еще не спите, Грэг? - спрашивает голос Болла.
    - Нет. Но уже проглотил две пилюли снотворного.
    Уменьшив яркость настольной лампы, я лег на спину и заложил руки под голову.
    - Я хотел бы поговорить… - В голосе Болла раскаяние.
    - Валяйте, - откликнулся я. Меня одолевала тяжкая дрема, я знал, что скоро усну.
    - Дело в том, что я… - он запнулся, - виноват перед вами…
    - Довольно, Свен, - перебил я. - Мне все понятно. Вы догадались прочесть надпись наоборот - получается «Лотта»… Вы тут же вспомнили бредни Дюмона, но не решились сообщить мне о своем открытии. Откуда вам было знать, что Дуговский рассказал мне об этом. Ну что ж, лучше поздно, чем… Ладно. Теперь слушайте меня внимательно. Вы уже знаете, где я прочел таинственное слово, но вы не знаете другого: три-четыре часа назад на понтоне этой надписи не было.
    - Как вы сказали?!
    - Не было! - повторил я с ударением. - Если предположить, что надпись сделал не я, то… Сами понимаете, чем это пахнет. И оставьте меня на сегодня. Мне нужно выспаться. А вот ружья… ружья мы с вами бросили, пожалуй, зря.
    Я действительно сразу уснул. Не слышал ни слова из того, что ответил Болл.
    …Сначала был мрак. Просто мрак и ничего больше. Потом возникли струи голубого огня. Струи расплывались, бледнели, осветляя пространство. Головокружительная беспредельность, насыщенная переменчивым блеском далеких миров и еще наполненная чем-то более сложным и емким. Наполненная пристальным взглядом двух человеческих глаз. Девичьих глаз… «Лотта!» - хотел прошептать ошеломленный странник, который уже потерял себя в этом преогромном пространстве. Но нечем было шептать, не было губ. Была только Мысль.
    - Лотта!.. - прошептала Мысль.
    - Лотта-а-а… - повторило эхо космический шепот.
    - Ты узнал меня, странник? - спросили глаза.
    - Я узнал бы тебя среди миллиардов! - ответила Мысль, и где-то обрушилась лавина грохота.
    Тогда проступил бледный, овал девичьего лица. Мысль, напрягаясь, жадно вглядывалась в это лицо, полупрозрачное, словно мираж, и, может быть, не существующее вовсе, но такое нужное, необходимое той капельке еще живого теплого, что оставалось среди руин давно утраченных надежд.
    - Я - сон, я лишь мечта о несбыточном, - сказали губы, жемчужно-бледные, чуть тронутые сожалеющей улыбкой.
    - Я знаю… - ответила Мысль и закружилась в водовороте отчаяния. - Поэтому я не хочу просыпаться! Пусть этот сон длится вечность…
    - Вечности нет! - загрохотало пространство, внезапно загораясь огнем. - Вечность кончается там, где умирает Мысль!
    Вздрогнула девушка-тень. И, повернувшись, молча пошла туда, где на фоне кровавого зарева вырисовывались контуры гигантского спрута. Дрогнула Мысль и потекла, заструилась вдогонку.
    Бронзовый спрут улыбнулся холодной, понимающей улыбкой. Его тяжелые щупальца подползли и обвили девушку-тень.
    - Шарик есть, - раскатами прогремел бронзовый голос. - Шарика нет!
    Щупальца сомкнулись, потом разошлись и с металлическим лязгом опали. Девушка-призрак исчезла.
    Мысль разразилась отчаянным криком:
    - Отдай!
    - …ай!.. ай!.. ай!.. - испуганно вскрикнуло эхо.
    Десятирукий гигант снисходительно рассмеялся:
    - Зачем тебе это? Она принадлежит мне, тебе принадлежат воспоминания.
    - Кто ты? - спросила Мысль, присмирев от горя и страха.
    - Время, - ответил бронзовый голос. - И я не умею возвращать.
    Мысль не сказала больше ни слова. Проклятый идол был прав.
    Над горизонтом поднималось белое солнце. Бронзовый спрут спокойно взглянул на пылающий шар, из его огромных неподвижных глаз выкатилась большая прозрачная капля. Потом еще одна, и еще. Капли падали, выбивая мелодичную дробь. Тинь-тань, ти-и-та-тинь…
    Я проснулся весь в холодной испарине. Опустил ноги с дивана, сел. В динамиках переговорного устройства жалобно пищит морзянка. Минуту я озадаченно смотрел на Царевну-Лебедь, пытаясь разобраться в хаосе коротких и длинных сигналов. Передача велась неумело, в замедленном темпе, как будто на ключе работает новичок, выстукивая нечто совершенно бессмысленное.
    Я вышел в тамбур и толкнул дверь в соседнюю каюту. Оглядел помещение, направился в салон.
    В салоне звуки морзянки раздавались громче и явственней. Болла здесь не было. На столе - записка. Я взглянул на сигнальные огоньки пульта бункерной коммутации, перевел взгляд на динамики внешней связи и только теперь до меня дошло: передача велась извне… За стеклом акварина разрасталось облако потревоженного ила. В клубах слабо подсвеченной прожекторами желтоватой мути промелькнула водянисто-серая тень, округлая, с расплывчатым вырезом посредине…
    «2:35. Вышел в воду. Вернусь через час. Болл». Что это взбрело ему в голову?.. Я схватил карандаш и на обратной стороне листка стал набрасывать идиотские знаки морзянки. Чушь какая-то, он меня просто разыгрывает!
    Внезапно бункер содрогнулся от гула. Морзянка умолкла. Я отшвырнул карандаш и бросился к акварину. Непроглядная муть. Внешняя сторона стекла будто оклеена плотной желтоватой бумагой.
    Гул нарастал. Работали компрессорные установки батинтаса. Я взглянул на часы, сверил их с салонным хронометром. Одно и то же: без десяти минут три. Значит, вел передачу не Болл! Часы и гудение компрессоров определенно указывали на то, что он еще не успел выйти из бункера…
    Регулятор громкости на усилителе звуковой передачи введен до предела. Навалясь грудью на пульт, я кричу в микрофоны что-то однобразное, жуткое. Зеленые мотыльки на сигнальных глазках подрагивают в такт моему надрывному крику.
    - Пашич, вернись! Вернись немедленно! Ты болен, ты гибнешь, вернись!..
    Я кричал в воду, кричал со слабой надеждой настигнуть криком безумца, дать почувствовать ему его одиночество…
    Болл вернулся раньше обещанного срока. Не переодеваясь, устало завалился в кресло, сорвал с лица кислородную маску и бросил на стол. На макушке жалко топорщились мокрые волосы.
    - Что-нибудь случилось, Грэг?
    - Да.
    Пожалуй, нужно сварить ему кофе.
    - Рассказывайте, - сказал он с явным недовольством.
    - Нет, сначала мне хотелось бы выслушать вас.
    Болл закашлялся, яростно сплюнул в носовой платок остатки легочного наполнителя, ответил:
    - В такое случае, идите ко всем чертям!
    - Хорошо сказано, Свен. Емко. Будем считать, что мы наметили точки сближения в вопросах взаимного понимания. Но вы раздражены, устали… Отдохните, пока я приготовлю кофе. Вам с молоком?
    - Нет, мне покрепче. Почему вам нужно, чтобы я рассказывал первый?
    - Грамматика. Я спал, а вы были заняты делом. События имеют тенденцию развиваться последовательно. Может быть, я выражаюсь недостаточно ясно?
    Болл уткнул лицо в маску и все то время, пока я был занят кофейными манипуляциями, дышал кислородом. Он явно поторопился покинуть «колесо обозрений».
    Я разлил кофе и бросил на стол пакет с глюкозой. Болл жадно схватил свою кружку.
    - Спасибо, Грэг, но знайте, что я все еще зол. На вас, на себя.
    - Отлично. В нашем проклятом деле злость играет роль стимулятора. Пейте с глюкозой, вам необходимо подкрепиться.
    - Вы оказались пророком… Квантаберов я не нашел.
    Кружку, поднесенную было к губам, я бесцельно подержал на весу и медленно опустил на стол. Так…
    - Продолжать поиски ружей не стал, - добавил Болл. - Решил вернуться.
    И правильно сделал. Представляю, каково ему было слышать в воде мой отчаянный зов.
    - Нет, не потому, - сказал он, перехватив мой сочувственный взгляд. - Просто понял, что искать бессмысленно. Ведь я выводил на поиски Краба. Это его работа… - Болл кивнул в сторону акварина.
    Я обернулся. Облако взбаламученных осадков нисколько не поредело, пелена желтоватого тумана оставалась такой же плотной, видимость - нуль. Вспомнилась тень. Круглая, со светлым вырезом посредине.
    - Скажите, Свен, как долго Краб занимался этой бесполезной и, судя по теперешнему состоянию дна, очень кропотливой работой?
    - Я вижу, вас интересуют подробности… - Болл задумчиво покачал пустую кружку. - Зачем? Клянусь, я не видел и не слышал ничего странного. Кроме подводного крика, конечно. Кстати, что надоумило вас орать на весь океан?
    Я указал на динамик. Он, видимо, ничего не понял, но сказал:
    - Ладно, тогда по порядку… По-моему, слишком прохладно, а? Вы не находите?
    Он поднялся, включил электрообогреватели на полную мощность. Ноги окутала волна теплого воздуха.
    - Так вот, Грэг, вы ошиблись вчера, я ничего не знал о бреднях швейцарца. Поэтому слово «аттол», даже прочитанное наоборот, оставалось для меня таким же загадочным. Вы уснули, бросив меня на растерзание вами же вызванных тревог. У меня крепкие нервы, но согласитесь, ваше вчерашнее поведение могло сбить с толку кого угодно… Поразмыслив, я решил вернуть квантаберы в бункер. Я был уверен, что делаю это напрасно: пока Манты в воде, за сохранность ружей нечего опасаться. Ведь я умышленно не стал отзывать скутеры в ангарный бокс, чтобы какой-нибудь бродяга спрут случайно не уволок опасную игрушку. Но сомнения не давали мне покоя. Лезть в воду самому не хотелось, и я сел за пульт. Подготовив программу для Краба, я дал приказ Мурене сделать все остальное. Запрограммированный ею Краб вскоре выполз из четвертого бункера. Он кружил в указанном секторе добрые полчаса. Наконец, мое терпение лопнуло, и я его отозвал. Выходило, что нужно идти за ружьями самому. Я оставил переговорное устройство включенным на случай, если мне понадобится что-нибудь передать. Не успел я выплыть из-под бункера, как меня оглушил рев динамиков: «Пашич, вернись!..» От неожиданности я выронил взятый с собой квантабер. Мистер Соболев кричит во мне, подумалось мне. Я быстро сплавал к четвертому бункеру и убедился, что ружья действительно исчезли. Вы продолжали кричать, и я вернулся. Вот и все, Грэг.
    - Н-да, мало… Вам еще кофе?
    - Не откажусь.
    Я налил.
    - Ну, и как вы объясняете исчезновение квантаберов?
    - Кальмары, - сказал Болл. - Больше некому. Прошу прощения, но ваша версия меня раздражает. Насчет безумца, который бродит вокруг станции.
    - Я этого не говорил.
    - Конечно, - согласился Болл. - Вы об этом кричали. Давайте разберемся, как следует. По самым оптимистическим подсчетам, Пашич, если не погиб - а я совершенно уверен в обратном, - должен находиться в воде уже около семи суток. Позволительно будет узнать: как он ест, как он пьет и где подзаряжает аккумуляторы?

Я признался, что эти вопросы занимают меня самого.
    - Давайте посмотрим, на чем основана ваша гипотеза, - продолжал наступление Болл. - Во-первых, надписи. Та, которую видели вы, появилась внезапно, вдруг. А если этому не поверить? Я думаю, загадочные буквы остались нам в наследство от наших предшественников, просто вы раньше их не заметили. Во-вторых, исчезновение ружей. Конечно, Манты расстреляли бы любого кракена, попади он в зону действия локаторов. Но мы не учитываем длиннорукости спрутов. Какой-нибудь десятирукий вор мог запросто дотянуться до квантаберов, скрываясь за бункером. А больше, по-моему, ничего особенного не произошло.
    - Произошло, - я протянул Боллу его записку.
    - Это писал я, - сказал он. - Ну и что?
    - Взгляните на обратную сторону листа.
    Болл посмотрел:
    - Не понимаю.
    - Это морзянка, которую я принял перед тем, как вы услышали мое знаменитое обращение к Пашичу.
    - Бросьте меня разыгрывать! - Болл побагровел. - Есть вещи, мистер Соболев, которыми не шутят!..
    - А на кой черт мне вас разыгрывать! - выкрикнул я и хватил кружкой о стол. Жалобно зазвенели осколки.
    Мы стояли друг против друга.
    - Вы превосходный человек, мистер Болл, - сказал я, - но долгое общение с вами, очевидно, выходит за пределы моих возможностей.
    - Я тоже думаю, что мистер Дуговский допустил ошибку, связав нас необходимостью совместных действий, - заявил Болл.
    - Ну что ж, в таком случае я буду действовать самостоятельно, на свой страх и риск. И будь я проклят, если кто-нибудь сможет мне помешать!..
    Первым опомнился Болл. Он сел и расправил бумагу.
    - Послушайте, Грэг, но это же чистейший абсурд. Может быть, вы знаете, на каком языке этот текст?
    - Знаю. На русском.
    - Чепуха! Я сумел бы прочесть любой русский текст, зашифрованный кодом Морзе.
    Он с такой убежденностью сделал ударение на слове «любой», что я невольно простил ему все.
    - Свен, - сказал я, пытаясь говорить спокойно, - этот текст требует такого же необычного чтения, как и обнаруженная злополучная надпись. Читайте, Свен, наоборот - для этого достаточно перевернуть бумажку вверх ногами. Читайте вслух, потому что я хочу еще раз услышать то, во что мне трудно поверить.
    «Я долго искала людей, я нашла»… - прочел Болл первую фразу и взглянул на меня. В его глазах блеснула насмешка.
    - Читайте, Свен, читайте.
    «Не покидайте меня, верните безличность, нет равновесия…»
    Болл скомкал лист и, откинувшись в кресле, несколько раз подбросил его на ладони.
    - Пришелец!.. - сказал он и громко рассмеялся. - Вернее, пришелица!.. С другой планеты! Нет, из антимира! Глубоководная нимфа.
    Он хохотал. Я молчал, стиснув зубы.
    Внезапно погас свет. Будто разом сработали все включатели тьмы, мгновенно лишив пространство привычной трехмерности.
    - Полетели предохранители, - услышал я голос Болла.
    Скрип кресла, два громких щелчка - Болл вырубил из электрической сети систему обогрева. Лязг дверцы щита. Брызнула светом лампочка от аварийных аккумуляторов и сразу угасла. Мрак стал плотнее.
    - Проклятье! Где у нас запасные? Я где-то ви…
    Болл не договорил, замер на полуслове. «Ти-ти-та, ти-ти-та-ти… - пела морзянка. - Та-ти-та, та-ти-та-ти…».
    Что с вами, коллега? Ведь вы никогда и ничему не удивляетесь: в конце концов «все объясняется очень просто». Может быть, вы испугались?
    Громыхая мебелью, Болл продирался к едва светившемуся в темноте акварину. Полно, коллега, в этом облаке ила все равно ничего не увидишь. Глубоководную нимфу тем более.
    - Свен, дайте хотя бы фонарь! Так мы ни черта не запишем.
    Мы не успели. Динамики умолкли до того, как Болл сообразил замкнуть клеммы отверткой. Плафоны вспыхнули, я оглядел учиненный Боллом разгром и остался доволен.
    - Ну вот что… Сейчас мы посмотрим батиальную карту и я выйду в воду. С этим надо кончать.
    - Что вы собираетесь делать? - спросил Болл, вытирая потный лоб.
    - Собираюсь ловить. Я обшарю в окрестностях станции все уголки, обследую дно на доступных глубинах, но выслежу и поймаю безумца… или нимфу, если вы правы, а я ошибаюсь. Думаю, это будет не так уж и трудно: судя по всему, она предпочитает обходиться без скутера.
    Болл поднял голову к потолку и стал к чему-то прислушиваться. Едва уловимый шорох, тихий скрежет. И вдруг - неожиданно громкий и звонкий удар. Затем еще один и еще…
    - Колотит… - сказал Болл и глупейшим образом улыбнулся. - Прошлый раз тоже так было, но разве я мог предполагать, что это не вы!..
    Я вспомнил удары, которые слышал в воде. Болл перестал улыбаться, нахмурился. А я подумал, что у Дюмона, пожалуй, были основания для помешательства.
    Все стихло. Но мы еще долго прислушивались, задрав подбородки кверху.
    - Есть предложение, - сказал Болл. - Давайте плюнем на эту… на это… Ну, словом, начнем запуск добывающих агрегатов. Рано или поздно все решится само собой.
    - Вот как! Плюнуть, говорите!.. - Я схватил его за отвороты халата и, дернув к себе, бросил прямо в лицо: - Человек в беде! Он болен, гибнет! Понимаешь, чурбан ты этакий!..
    Оттолкнув его, бросился к люку.
    - Подождите! - выкрикнул Болл. - Во-первых, вы должны извиниться…
    Крышка люка откинулась.
    - Вы тяжко и совершенно напрасно обвинили меня!
    - Да, обвинил. Могу добавить: я презираю подонков, которым на все наплевать. Если я раньше правильно понял вас, Пашич был вашим другом!
    Физиономия Болла бледнела, вытягивалась и вдруг превратилась в багровую маску. Он двинулся на меня с кулаками, обрушивая по дороге стопки книг. Остановился в двух шагах - похоже на вызов. Но я уже не смотрел на него. Разбросанные книги, опрокинутые кресла - такой же хаос, как и в день прибытия… Но тогда я не был этим так поражен, как сейчас.
    - Ладно, - сказал я. - Кулаки уберите, это я тоже умею. Будем считать: с первым пунктом нашей беседы покончено. Что во-вторых?
    Болл выпрямился и жестом, преисполненным достоинства, но все еще обиженно посапывая, запахнул полы халата.
    - Во-вторых… - он быстро овладел собой и говорил совершенно спокойно, - во-вторых, я хочу договориться с вами относительно будущих встреч под водой. Чтобы вы не принимали меня за кого-то другого, нам необходимо условиться…
    - Хорошо. Пароль - тройное мигание фарой, отзыв - двойное. И всегда выбирать пояса постоянного цвета. Скажем, белый для меня, для вас - оранжевый.
    - Запомню. А что касается ваших чудовищных обвинений… Будь я проклят, если заслуживаю подобное! Поймите, Грэг, я ни на пенс не верю, что Пашич жив. Мы имеем дело с чем-то другим…
    - С кем-то другим, вы хотели сказать?
    Болл не ответил. Значит, твердо решил настоять на своем. Странно… По-моему, ситуация предельно ясна: в этом спектакле участвуют всего три актера. Появление четвертого на такой обширной сцене, как абиссальная бездна Индийского океана, мне лично представляется невероятным. Куда ни поворачивай компас воображения, а стрелка все равно указывает в одном направлении: Пашич. И дико было бы думать, что здесь замешан кто-то другой… Впрочем, есть еще один вариант: в бункер колотят кальмары. Ну, скажем, тот, которого я встретил на карнизе… А передача? А надпись? Тоже кальмары?
    - Свен, ради всего святого! - воскликнул я, в отчаянии сжимая ладонями голову.
    Болл понял.
    - Я не романтик, гипотез не измышляю, - сказал он, разводя руками. - Я только уверен в одном: это не Пашич. Это не может быть Пашич по чисто практическим соображениям.
    Я свесил ноги в люк и задумался. С одной стороны, обстоятельства требуют немедленного выхода в воду, с другой… Болл только что был в воде и ничего не заметил. Я тоже находился в воде, когда впервые услышал загадочный стук. У меня буквально под носом расписали понтон. Безумец словно старается быть невидимым…
    - Грэг, хотите хороший совет?
    Да, я хотел. Хороший - тем более.
    - Не торопитесь в воду. Нам с вами в конце концов необходимо нормально спать и питаться.
    Это я знал.
    - Утром обсудим план действий за картой. Думаю, следует выйти вдвоем. Я не буду мешать вашим поискам, а вы поможете мне запустить агрегаты. Если, конечно, помощь потребуется.
    Другими словами, целиком положиться на самотек. Минуту я колебался. «Гипотез не измышляю»! Ньютон с жабрами, Лаплас двоякодышащий. Очевидно, «измышлять» остается мне.
    Я ушел в каюту и лег на диван, взгляд - в потолок. Прислушался. Тихо. Как здесь невыносимо тихо! Идеальные условия для размышлений. Н-да, если знаешь, с чего начинать.
    Все начинается с Лотты. У меня и у них. Дюмон и Лотта, Лотта и Пашич. Наконец, Лотта и я. Кажущаяся взаимосвязь имен и событий ложная, но тем не менее поразительная… Дуговский обмолвился вскользь, будто Дюмона преследует женщина. Судя по глагольным окончаниям таинственный субъект, который вел передачу, тоже относит себя к женскому роду. И подкрепляет это свое утверждение надписью: Лотта. Метровыми буквами… Все бы ничего, но эти факты прямо связаны с помешательством Дюмона. И логики-то в них ни капли нет. И, вероятно, не будет. Во всяком случае, у меня такое ощущение. Там, где скрещиваются пути двух сумасшедших, логики нет и не будет…
    А если все-таки есть? Ведь Дюмона преследовало то, что преследует нас. Я лично не сомневаюсь, что это - деятельность Пашича, хотя и не в состоянии понять, какая это блажь могла прийти в его больную голову. Я плохо разбираюсь в разновидностях маниакально-депрессивного психоза. И Болл, наверное, тоже. А жаль… Быть может, имеет смысл запросить по радио мнение специалистов-медиков? Запросить…
    Ну и как мне сформулировать запрос? «Зеркально мыслящий Пашич настойчиво напоминает нам о своем присутствии, но избегает попадаться на глаза. Прошу собрать консилиум психиатров и выяснить заочно, в чем заключается идэ фикс пострадавшего». А что, и соберут. И будут выяснять, и надают массу авторитетных рекомендаций. Н-да…
    Может быть, Болл прав, и это не Пашич? Но тогда кто? Кто?.. Конечно, Пашич. Но почему он не желает пользоваться скутерами и вообще любым подводным реквизитом, если не считать похищенных квантаберов? Странная принципиальность… Правда, я видел какую-то тень, округлую, с вырезом посредине. Но если это не тень одной из проплывших мимо акварина Мант, я отказываюсь понимать происходящее. «Верните безличность, нет равновесия»… Что правда, то правда - равновесия нет. Любопытно, кто из нас раньше свихнется, Болл или я? Наверное, я. У меня для этого больше причин.
    Изучив потолок до мельчайших подробностей и сделав вывод, что результат моих размышлений самым недвусмысленным образом равен нулю, я поднялся и вышел в салон.
    Перед сном Болл успел навести в салоне «порядок», и я потратил много времени, чтобы найти батиальную карту.
    Карта представляла собой шедевр картографической замысловатости. Пятнадцать глубинных ярусов - девяносто прозрачных пластин. Надежда на визуальный разбор сразу померкла: такие карты требовали машинной дешифровки. Я разыскал пестро разрисованный карт-бланк с пометкой «М-2» и направился в рубку.
    В чреве пульта время от времени что-то негромко и мелодично позвякивало. Полупрозрачную толщу темной полусферы покалывали острые огоньки, мерцали пустые экраны. Выдвижной столик завален бумагами. Сверху - несколько исписанных от руки листков и графики. Почерк Болла. Я разложил бумаги по порядку и стал просматривать…
    Умница, подумал я. Голова! И еще подумал, что я перед ним виноват. Но почему он молчал? Впрочем, виноваты мы оба. Взаимная подозрительность, обмен информацией сквозь зубы - вполне достаточно, чтобы извратить основной принцип разведки. Глупо. И самое глупое то, что мы оба знаем, как все это глупо, и ничего не делаем для большего взаимопонимания… Болл догадался использовать наиболее доступный канал информации, а я узнаю об этом случайно.
    Он исследовал память Мурена и на основе полученных данных вычертил графики. Получалось: добыча тяжелой воды резко упала за несколько дней до того, как Дюмон покинул станцию. Кривые на графиках имеют ступенчатую форму. И там, где «ступеньки», множество пометок Болла: «В программе не задано! Кто выключал агрегаты? Зачем?» Да, эти выключения явно не подконтрольны Мурене, потому что дальше - серия проверок исправности роботов и правильности их программ. Но это ничего не меняет - ступеньки, ступеньки… Любопытно, что последняя попытка стабилизировать добычу не доведена до конца - вообще прекратили подачу энергии на агрегаты. Словно бы наши предшественники поняли бесполезность этой затеи. Или были заняты чем-то другим. Далее Мурена получает совсем уж необычное задание: составить программу для автоматического извлечения из атомного бункера небольшого количества радиоактивного изотопа тория! В огороде бузина, а в Киеве дядька…
    Я машинально вытряхнул из футляра пластины батиальной карты и заложил их в приемный блок кодового устройства. Опустил в щель дешифратора карт-бланк. Мелодичный перезвон в чреве пульта украсился новыми тембрами. На экранах четкое изображение поперечного разреза нашего глубоководного поднятия. Минут пять я тупо смотрел на экраны, пытаясь вспомнить, по какому азимуту задал Мурене разрез…
    Боллу я оставил записку: «Очень сожалею о сегодняшнем инциденте. Еще раз приношу свои извинения: я не знал, что задуманный вами эксперимент с агрегатами настолько оправдан. Вышел в воду в 5:45. Вернусь через двадцать часов. Делайте все, что считаете нужным. Жму руку, Соболев».

РЕКВИЕМ БЕЗДНЫ




    Из-за неровной линии горизонта поднималась луна. Горизонт слишком близок, а луна слишком розовая. Даже не луна, а какое-то новое ночное светило, потому что луна не бывает таких огромных размеров и, главное, розовой…
    Мне вдруг пришло в голову, что мы, люди, до крайности утилитарны. Даже в вопросах творчества. Мы не можем позволить себе роскошь сосредоточивать усилия за пределами действия принципа целесообразности. Океан может, ему плевать на принцип целесообразности. У него хватило фантазии сотворить эту великолепную живую планету (почти целиком из воды), а мы, его прямые потомки, разинув от восторга и удивления рты, ломаем головы над вопросами «как?» и «зачем?» И страшно завидуем. В своих лабораториях пытаемся научиться такому же мастерству, разгадать, использовать, улучшить, применить. Иногда это удается, иногда нет. А вот завидовать, наверное, не стоит. Океану легче фантазировать на тему «Многообразие жизненных форм», в его распоряжении вечность.
    Розовое диво волокло за собой длинный шлейф нежно светящихся щупалец, прозрачных и тонких до синевы. Имя этого грациозного существа я знал: тайра глобалос - недавно открытый вид глубоководных медуз-исполинов. Мало кому из людей доводилось наблюдать королеву медуз в естественной обстановке. Мне повезло, я мог считать себя счастливцем.
    На фоне светлого шара контрастно отпечатался вдруг угольно-черный силуэт плавников-крыльев. Манта мигнула зелеными огнями глаз и, успокоенная, с презрительным равнодушием повернулась к тайре хвостом. Не обижайтесь, Ваше Величество, мой скутер плохо разбирается в тонкостях этикета и, понятно, не умеет держать себя в присутствии коронованных особ. Сказать откровенно, Ваше Величество, я очень боялся, что этому дурно воспитанному субъекту придет на ум огреть Вас электрической дубиной. При Ваших поистине королевских размерах такой исход дела был вполне вероятен… А сейчас до свидания, тороплюсь. Будем считать нашу встречу счастливым предзнаменованием…
    Я лгал, торопиться мне было некуда. Мы слишком мало знаем, чтобы выработать правильную стратегию поиска. Почти ничего не знаем. Короче говоря, я вышел в воду с единственной целью стать приманкой для безумца.
    Я пересек линию обрыва, включил плавник и быстро пошел в глубину. Вниз головой. Прожекторы Манты светили мне в спину. Темная сердцевина конуса пронизывающих воду лучей казалась горловиной бездонного колодца. Это моя тень.
    Навстречу из тьмы полыхнула зеленоватая вспышка. Гораздо более мощная, чем рассеянный свет прожекторов. Я скомандовал Манте ультразвуком. Прожекторы погасли.
    Внизу мерцали огни огромного города. Бархатная, усеянная звездами ночь и далекий, празднично иллюминированный город… По извилистым автострадам носились красные и лимонно-желтые огоньки, на площадях сновали толпы снежно-белых, голубоватых и синих. В облаках светящихся точек и черточек вспыхивали цветные огни светофоров, во всех направлениях, словно большие пассажирские автоллеры, двигались лиловые пятна, отдаленные фонари отливали перламутровым блеском, в туманной дымке мельтешили фантастические узоры реклам.
    Скопление подводных светляков - зрелище отнюдь не редкое, но впечатляющее. И каждый наблюдатель видит это по-своему: россыпи драгоценных камней, млечный путь, созвездия, галактики. А мне почему-то видятся города, в огнях, с многочисленным населением. В городах кипит жизнь. Не такая уж загадочная для меня - многие из жителей хорошо мне знакомы. И, может быть, поэтому я чувствую себя в какой-то мере приобщенным к тайнам подводного континента. Но чувствую и другое.
    В воде я не совсем человек. Вернее, не просто человек - у меня много общего с рыбой. И не только то, что я дышу жабрами, пользуюсь плавниками. Всегда, когда я в воде и один, в тайниках моего подсознания просыпается что-то чужое и смутное… Пожалуй, это можно назвать пробуждением древних, очень древних; незнакомых людям инстинктов. Даже не инстинктов, а скорее отголосков инстинктов, полустертых, сглаженных на гончарном круге миллионов лет эволюции. Невозможно четко и связно рассказывать об этих своих ощущениях, да и бессмысленно пробовать. Это все равно, что пытаться проникнуть в область ощущений амебы, претерпевающей процесс очередного деления. Крайняя простота - и необычайная сложность, таинство - и примитив… Но так же, как, скажем, обертоны придают окраска звукам, эти тончайшие, едва заметные, но, повторяю, какие-то упрощенные нюансы психики накладывают странный отпечаток на чувства и поведение. Все это, очевидно, хорошо известно каждому глубоководнику. Отсюда и «ангелы тьмы» в противовес придуманным журналистами «ангелам моря».
    Медики объясняют подводные «странности» воздействием внешней среды на психику акванавта. То есть, в сущности, не объясняют ничего. Все то, с чем сталкивается морская медикология вне сферы разумения, находит временный приют под вывеской «глубинная аффектация». Боюсь, что этот туманный термин так и останется словесным пустоцветом, поскольку его изобретатели толком не осознали, что в условиях бездны человек потихоньку становится рыбой, в нем просыпается рыбий инстинкт. И нужно самому побывать в гидрокомбовой шкуре, чтобы это заметить.
    Уходя в океан, акванавт рвет пуповину, соединяющую его с материнской сушей, и чем дальше от берега и чем глубже идет погружение, тем очевиднее этот разрыв. Вокруг вода, а внутри - сознание одиночества и своеобразной изоляции от привычного мира. По сути дела труженики бездны отданы на произвол стихии. Они остро нуждаются в обществе себе подобных, иначе им трудно сладить с тем, что называется «глубинной аффектацией». Их пока единицы. Потом их будут тысячи - окажется мало. Миллионы - капля в океане, потому что Земля на три четверти Океан. Нужны миллиарды. И еще гармония нужна, гармония в неминуемой эволюции гомо субакватикуса. Или равновесие - если угодно - между тем, что человек готовится приобрести в воде, и тем, что он уже имеет в себе после суши. А пока равновесия нет… Нет равновесия?! Стоп!..
    Беспечность в воде обычно обходится дорого. Особенно при таком стремительном спуске. Мне повезло: я ударился грудью. Вспыхнули прожекторы, осветив шероховатую поверхность базальтовой глыбы. Пока нащупывал контактный диск, плавник сбросил меня со скалы, уволок к ее подножию и, завертев в неуправляемом штопоре, швырнул в оранжевые заросли прутовидных губок…
    Я разглядывал свой трофей со смешанным чувством удивления и тревоги. Кирка, обыкновенная кирка, насаженная на металлическую ручку. Таким инструментом пользуются морские геологи. Я подхватил ее на песке где-то у подножия злосчастной скалы. Первые плоды тактики «свободного» поиска!
    На карте эта терраса выглядела невзрачной ступенькой. А здесь… Насколько хватал-глаз и позволял видеть свет, во все стороны простирался цветущий подводный оазис. Я стряхнул с левого ласта крупного рака - неимоверно длинные тонкие клешни! - и вернулся к подножию скалы, если скалой можно было назвать клумбу красно-желтых цветов.
    Вершина утеса, вздыбленная над «клумбой», едва ли реже, чем подножие, облеплена колониями актиний и звезд. Я повел фарой вниз и осветил песчаную плешь. Призывно вспыхнул синеватый металлический отблеск…
    Рядом с ружьями спал черный скат. Отогнав его, я поднял квантаберы. Да, оба здесь. И оба в рабочем состоянии: на тыльной стороне прикладов мигали рубиновые глазки - индикаторы заряда. Кирка в одной компании с украденными ружьями… Моя версия получает веское подтверждение. Где ты, безумец, где?..
    Один квантабер я повесил на грудь, другой - на плечо и всплыл на вершину. Сел на утес, обхватив каменный выступ ногами, задумался - «ангел тьмы» в позе роденовского мыслителя. Вокруг сновала кормящаяся рыбья мелочь. Любопытные мальки нахально теребили ворс на моих коленях. Манта неподвижно застыла над головой.
    Итак, возвратимся к исходной точке. Во время удара об эту самую скалу я думал о «равновесии». Чего-то с чем-то. Меня поразило совпадение собственных мыслей с загадочным содержанием передачи. В каком-то маленьком пунктике, в микроскопической детальке, но все же… «Я долго искала людей, я нашла, не покидайте меня, верните безличность, нет равновесия…» В этом, казалось бы, совершенно бессмысленном обращении мне слышится отчаянный призыв. А если попробовать расшифровать? «Я долго ждал вас, я дождался, теперь не покидайте меня; обреченный на одиночество, я потерял рассудок, утратив равновесие между человеческой сущностью и теми изменениями в психике, которые подарила мне враждебная пучина». Неплохо, совсем неплохо. Но как быть с включенной в текст безличностью? Ума не приложу… Как ни верти, а проклятая безличность никак не согласуется с тем, чего я, надеюсь, уже достиг, применив к этой детективной коллизии прославленную методику дедуктивного мышления. Не только не согласуется, но даже находится в противоречии. Н-да…
    Манта мигнула прожекторами и подняла колонны света к зениту. Странно, кальмары никогда не атакуют сверху. На всякий случай я спустил предохранитель квантабера. Может быть, Манта почуяла кашалота? А что! Эти кишащие спрутами места вполне могут служить охотничьим угодьем для зубастых китов, глубина позволяет. Конечно, было бы интересно понаблюдать за подводной охотой кита, но как быть, если придется стрелять? Нет, лучше уйти, не буду никому мешать. Стрелять в теплокровное животное просто рука не поднимется: как-никак а все-таки мы родственники…
    Я подозвал Манту, повесил ружья на трапецию и покинул террасу.
    Голая угрюмая стена, кое-где покрытая сетью глубоких трещин, уходила в пропасть почти вертикально. Свет фары бледным пятнышком скользил по ее шероховатой, местами бугристой поверхности все ниже и ниже, в нескончаемую глубь. Мрачное однообразие…
    Я сунул лезвие кирки в одну из трещин, отплыл подальше, чтобы свериться с компасом. Карбункул батиметра светился желтым огнем. Двухкилометровая глубина. Если батиальная карта не врет, где-то здесь должен находиться уступ. Может быть, ниже? Посмотрим…
    Я вернулся за киркой. Из каменной щели вылез большой ярко-красный рак весьма симпатичной наружности. Я подергал его за усы - он погрозил мне зубастой клешней. Ладно, старик, извини. Просто я рад, что встретил тебя, мне здесь одному страшновато. Ухожу, ухожу. Вниз ухожу, туда, где раки зимуют. Ты случайно не знаешь, где раки зимуют?
    Плавник тащил меня в глубину. Я чуть не прозевал предсказанный картой уступ, сплошь заросший губками, похожими на черные резиновые мячи.
    Пока я осматривал этот странный «балкон», неизвестно как прилепившийся к отвесной стене, откуда-то приплыл чудовищный макрурус и очень недружелюбно поглядел на меня своими телескопическими глазами. Он обнюхал кирку, которую я протянул ему для предварительного ознакомления, и похлопал себя плавниками по огромному пятнистому животу. Макрурус, конечно, не акула, но его круглая собачья морда и оскаленная пасть с длинными загнутыми назад клыками никак не внушали доверия. Мне вдруг захотелось прогнать его ударом ласта, как собаку, - пшел, дескать, вон! Но, памятуя о повадках самонадеянных дворовых псов - клянусь, аналогия полная, - решил оставить рыбу в покое. Кирку я бросил на камень. Захвачу на обратном пути.
    …"Балкон" остался где-то далеко наверху. Так далеко, что я боялся взглянуть на батиметр. Пока кристалл этого миниатюрного прибора сиял оттенками теплых цветов, я мог не обращать на него никакого внимания. Но если он начинал светиться зеленым… Я поднес руку к лицу. Да, он светился зеленым запретным огнем… Триста атмосфер давления, три километра глубины - «подвал», как говорят глубоководники, - предел погружения. Дальше человеку нельзя. Дальше опускаются трупы.
    «Подвал» имеет три этажа. Их различают по цвету карбункула. Верхний - зеленый. Средний - изумрудно-зеленый. Нижний… Согласно спектральному ряду нижний должен быть голубым - кристалл батиметра даже на это рассчитан. Но те, кто видел его голубым, навсегда остались в пучине. Кроме тех, пятерых, - героев современной легенды. Легенды такой же странной, как и те обстоятельства, которые легли у ее основу.
    Угрюмый вид голой скалы действовал мне на нервы. Изредка встречались большие темные трещины. Они уходили вниз почти вертикально и гам, куда едва достигал свет прожекторов, давали начало гигантским расселинам. Я знал: в таких местах любят гнездиться кальмары. Прозондировать одну из щелей лучом? Луч осветил каменные внутренности мрачного коридора, за каждым выступом таилась черная тень. Кальмаров я не увидел, но рыбий инстинкт упрямо советовал: будь настороже.
    Я вылез из щели и поплыл в открытый простор океана. Подальше от мрачной стены. Заблудиться я не боялся, Манта найдет дорогу назад: где-то вверху, на площадке добывающих агрегатов, непрерывно действовал ультразвуковой маяк.
    Я долго плыл, не оглядываясь, словно торопился куда-то. Прожекторы Манты светили мне в спину. За пределами сильно разбавленного водой прозрачного светового конуса - кромешная темь, будто пространство замкнулось само на себя. Заботиться сейчас о направлении не имело смысла. Чем хаотичнее мое передвижение, тем лучше: больше шансов привлечь к себе внимание безумца. Неужели не «клюнет»?..
    Глазу не на чем остановиться в этой водяной пустоте. Стоит чуть усомниться в достоверности своих ощущений - и ты мгновенно теряешь ориентировку в пространстве. Я усомнился, когда заметил, что Манта плывет за мной как-то совсем необычно, боком. Я понимал, что скутер здесь ни при чем, - потерял ориентировку я сам. Два такие фундаментальные понятия, как «верх» и «низ», превратились в ничто. Противно до головокружения.
    Трудно поверить, но где-то в трех километрах отсюда находится дневная поверхность океана, и примерно на таком же расстоянии - дно. Меня окружала беспредельная вечная вселенская тьма, и не было ей ни конца, ни начала, не было вообще ничего, кроме тьмы. Хранимый в воспоминаниях мир солнечной суши казался счастливым сном и только. Он был далеко - быть может, на другой планете. Доведется ли снова увидеть его?
    Я вынул нож и двумя пальцами взял кончик лезвия. Тяжелая рукоять указала мне направление к центру планеты.
    Оказывается, это очень важно - знать направление к центру планеты. Теперь все стало на свои места. Я висел вниз головой над чернеющей бездной… И вдруг - по телу словно разряд нервного тока - в глубине, на одной вертикали со мной вспыхнул бледный конус луча! Нет, даже не вспыхнул - скорее возник, потому что это далеко, где-то на пределе видимости…
    Луч, непонятно играя, кружил. Призывно мерцал удлиненной пластинкой тонкого льда. Фара? Очень похоже. И в то же время, как-то не очень… Вниз!
    Луч описал дугу и погас. Мгновенно, как гаснет выключенная фара. Безумец! Стой! Ведь так мы никогда не сумеем настигнуть тебя и помочь! Я здесь уже, я рядом, быть может, это последняя твоя надежда!.. В ответ - летящая навстречу бездна мрака, иллюминированная горстью голубых огоньков. Быстрее вниз, быстрее - секунды решают все!
    Когда уходишь вниз, пучина легко уступает. Горе тому, кто не сумеет вовремя остановиться…
    Я сумел. Опомнился и выключил плавник. Взглянул на батиметр. Изумрудно-зеленый… Баста. Подвал океана бездонный. Ты же знаешь: голубой этаж обрывается в небытие.
    А ты уверен, что стоишь на последних ступеньках? Вот видишь, нет, не уверен… Но разве ничего не значит эта странная глухая боль в суставах рук и ног, в затылке, в бедрах, в позвоночнике? Значит, но только то, что я никогда не забирался так глубоко…
    Сверху, по ниспадающей спирали, опускалась Манта. Луч прожектора больно ударил в глаза. Потуши свои лампады, дорогая! Спасибо, теперь хорошо… Густая вселенская тьма. И ничего похожего на бледный таинственный луч. Будто привиделся.
    Еще с полсотни метров вниз - и хватит, пожалуй. Шутки с такими глубинами плохи: можно услышать реквием бездны… Реквием бездны? Понятия не имею… Ну-ну, не надо лгать: лгать самому себе бесполезно. Вспомни: тех, кто слышал его и потом нашел в себе силы вернуться, можно пересчитать по пальцам одной руки. Да, я помню, конечно. Об этом дьявольском глубоководном наваждении рассказывают по-разному. Но только своим, и то не каждому, и только шепотом, на ухо, втайне от медиков. А это всегда впечатляет, когда не каждому и шепотом. Однако сначала я не поверил: мне казалось, что мнимая музыка больших глубин вряд ли способна ослабить волю подводника, но мне довелось побеседовать с гидрокомбистом, которого причисляли к знаменитой пятерке. Он рассказывал скупо и неохотно, и потому, наверное, его рассказ заставил насторожиться. В заключение он совершенно серьезно добавил: «То, что я слышал на голубом этаже, вполне может конкурировать с голосами сирен старика Гомера. И я отлично понимаю тех из наших парней, которые предпочли остаться в глубинах». И все, ничего более определенного я от него не узнал: он умолк, задумался и, глядя куда-то мимо меня, так загадочно улыбнулся своим воспоминаниям, что я почувствовал невольный страх…
    Ладно, поехали вниз, немного, самую малость. Рискованно, знаю, однако иначе я не могу: луч не привиделся - был. Безумец здесь где-то рядом. Может быть, и не безумец вовсе, а просто несчастный, услышавший пение подводных сирен и не желающих поэтому вернуться?
    В голове нарастал устрашающий гул. Ну вот, начинается… Стоп, дальше нельзя: кристалл батиметра отливает мягким бирюзовым сиянием. Но главное даже не в этом. Главное в том, что моя черепная коробка вырастает до размеров огромного корабельного трюма. Весь корабль гудит и качается от ударов злобных штормовых валов, каждый удар порождает в трюме странное дрожащее эхо. Ерунда, просто я ощущаю, как в висках тяжело пульсирует кровь. Теплая живая кровь - это реально, остальное - обман. Вот видишь, я все понимаю, все сознаю, всему нахожу объяснения. Значит, опасности нет, - можно чуть ниже… Где он, где этот «реквием»? Не слышал, не верю, дурацкие выдумки. Просто шум в голове, которому никак нельзя приписать музыкальность.
    …А в трюме звенит и похрустывает мелкое крошево стеклянных созвучий. Тихонько тренькают стеклянные струны, падают в темноту, и там разбиваются вдребезги стеклянные бусинки нот. Эта стеклянная суета начинает казаться забавной. И вдруг…
    В настороженно-гулком пространстве раздается отчаянный дикий завывающий крик…
    После первых мгновений жуткого оцепенения - всеобщая тишина. Растаяли стены мрачного трюма, вернув ошеломленному узнику былую свободу и легкость движений. Кристалл батиметра горит спокойным бирюзовым огнем.
    Где-то далеко-далеко - может быть, в центре вселенной - торжественно бьют мировые часы. Двенадцать тягучих ударов, и каждый из них - столетие. Последний удар долго звучит в ореоле дрожащего эха.
    - Полдень?.. - вопрошаю пространство.
    Внятный женский голос говорит за моей спиной:
    - Ты ошибаешься. Полночь.
    - Допустим, - неуверенно соглашаюсь я. - Но полночь чего? Эры, эпохи, тысячелетия?
    - Полночь твоих желаний, - раздается в ответ.
    Нет, это слишком!
    - Откуда вам известно о моих желаниях, мадам? Кто вы? Покажитесь!
    Смех - и никакого ответа.
    - У вас приятный смех, мадам. Но знаете ли, я не люблю быть обращенным спиной к собеседнику.
    - Это неважно, - отзывается голос.
    - Что неважно?
    - Все, что ты говорил. Я - Тьма, понимаешь? Этим все сказано.
    - Н-да, пожалуй…
    Я вслушиваюсь в раскаты одиноко бродящего эха. И ощущаю течение времени. Время течет, как вода. Я набираю его целыми пригоршнями, дивясь, что стал обладателем такого богатства. Когда-то давным-давно, в счастливую пору рождения детских, еще неясных желаний, я очень любил играть фонтанными струйками. Ловил прозрачную воду руками, стремясь задержать в мокрых ладошках это неиссякаемое увертливое сокровище. Так и теперь: мне кажется, я властелин никому не подвластного времени. Черпаю от его огромных запасов, небрежно проливая капли-минутки.
    И снова где-то за моей спиной слышится смех:
    - Я вижу, ты доволен подарком.
    - Подарком?
    - Конечно… Бери, я дарю тебе вечность.
    - Зачем мне вечность? - меня охватывает разочарование.

 Голос медлит с ответом. Наконец говорит:
    - Вечность - ведь это же так заманчиво!..
    - Вечность - это небытие. Твой подарок лишен всякого смысла.
    - Вот как! - удивляется голос. - Значит, боишься?
    - Нисколько. Просто мне не нужна беспредельность во времени. Я знаю этому цену. Недосягаемый призрак, обман…
    - И я беспредельна. Я тоже, по-твоему, призрак, обман?
    В этом вопросе звучат лукавые нотки. Но я не колеблюсь:
    - Да, тоже.
    - Я - Тьма! - вскипает негодованием голос. - Беспредельная, вечная Тьма! Я существую!
    И в негодующих возгласах мне чудится что-то наивное, до смешного похожее на женский каприз. Черт подери, я даже немного смущен.
    - Вот видишь, - смягчается голос, - мне больно слышать дерзкие речи. Но я как женщина великодушна и прощаю тебя.
    - Спасибо. Но тем не менее должен заметить, что власть твоя эфемерна. Ночь уходит с наступлением дня и тьма исчезает.
    - День!.. - Голос презрительно высокомерен. - Что есть день? Жалкий обман планетарных масштабов. Все остальное пространство - безграничная тьма. И ты смеешь возражать против этого?
    - Смею. Тьма - обедненное светом пространство и только. Но стоит ли спорить об этом? Может быть, просто скомандовать скутеру включить освещение?
    - Не нужно. Впрочем, попробуй. Я все равно останусь с тобой в другом своем качестве. Ты уже мой! Навсегда… Погляди: в твоих руках горит голубая звезда. Это судьба.
    Бросаю взгляд на батиметр. Чистый голубой огонек… В сердце вонзается жало веселого ужаса. Меня разбирает смех.
    - Я не боюсь тебя, Бездна! Ведь это твое настоящее имя, не так ли?
    - Я не скрывала. Но ты слишком поздно догадался об этом.
    - Не имеет значения. В конце концов я намерен взять у тебя интервью.
    - Любопытно. О чем же ты хочешь спросить? Ах, я уже знаю! У него было странное имя - Вилем… Кажется, так?
    - Верно. Ты буквально читаешь все мои мысли. Да, Вилем Пашич… Но по-чему же «было»? «Было» - очень нехороший симптом.
    - Скверные предчувствия не обманули тебя. И довольно об этом.
    - Продолжай! Хочу знать все о его таинственном исчезновении. Иначе я не поверю тебе. Слышишь, ты…
    - …Дорогая! Назови меня так хотя бы однажды, - раздается тихий и грустный смешок: - Какие вы странные, люди… Даже в объятиях Бездны вам обязательно нужно думать о ком-то другом.
    И столько неподдельной тоски в этом признании, что где-то внутри все цепенеет от жалости. Удивительный голос. Голос сумеречного одиночества…
    - Зачем тебе Вилем? Слышишь, я произношу это имя с презрением. Да, я ждала его, надеялась, но все понапрасну. Упрямец не желал познать беспредельность. И страшно наказан. Он спит, и уже никогда не проснется. Зачем тебе он? Ведь ты не знаешь его! Вы ни разу не были вместе, как ты и я, как ты со мной!..
    - Видишь ли… - прерываю поток быстрых, горячечных слов. - У нас, у людей, довольно обширная география. Но мы научились крепко стоять друг за друга. Жизнь научила… Впрочем, для тебя все это - китайская грамота.
    - Не к месту, - возражает голос. Опять он насмешлив, как прежде.
    - Что не к месту?
    - Китайская грамота. Все, что угодно, только не это. Я не впервые встречаюсь с людьми, и могла бы похвастать знанием языков, о которых твои современники имеют очень смутное представление. Первые морепроходцы.
    - О, я понял, довольно! От слов твоих веет ароматами кладбища.
    - Но ты не обвиняешь меня?
    - Нисколько. С точки зрения морского права твоя деятельность безупречна.
    - Оставь иронию. Нам следует поговорить серьезно.
    - Нонсенс!.. О чем серьезном можно говорить с тобой? Я не могу испытывать доверие к невидимому собеседнику. Даже с таким вот приятным и волнующим голосом.
    - Ты ставишь условия? Впрочем…
    Фраза не закончена. Молчание. За этой незаконченностью и молчанием чувствуется напряженная борьба непонятных мне решимости и опасений. С любопытством ожидаю финал.
    - Впрочем, я не слишком упряма.
    Ага, победила решимость.
    Краешком глаза вижу: в стороне возникает темное вертикально-продолговатое пятно, окруженное призрачным сиянием. Где-то в отдалении начинают дробно бить барабаны - тягучий и однообразный ритм. Пятно растет, приближаясь, и теперь я могу разглядеть женскую фигуру, закутанную с головы до пят в черное, усеянное жемчужными брызгами покрывало.
    - А вот и я, - говорит знакомый голос. - Ты удивлен? Ничего, это пройдет. Как тебе нравится мой туалет?
    Удивлен! Мне кажется, это недостаточно точное слово для характеристики моего состояния.
    Женщина в черном ждет ответа. Не вижу, но чувствую пристальный взгляд. Драгоценная ткань довольно прозрачна, и даже в тех местах, где она собирается в складки, просвечивает обнаженный торс весьма совершенных пропорций. Края покрывала у ног обрамляет черная пена тончайших кружев. Лица не видно под черной густой вуалью, но я не сомневаюсь, что оно прекрасно.
    - Эффектно… - говорю, принужденный ответить. - Очень эффектно. - И неизвестно к чему добавляю: - Мария Кристина Гонсалес!..
    - Ты забыл мое имя? - смеется.
    - Нет, представь себе, помню. Бездна Пучина Кальмарес и Тьма… Кажется, так?
    - Не совсем, - что-то лукавое слышится в этих словах.
    Две лампады источают спокойный фосфорический свет. Одна из них голубая, другая - бледно-лиловая. Это светящиеся глубоководные медузы. Меня искушает желание видеть лицо незнакомки, но свет «лампад» недостаточно ярок, чтобы пройти сквозь вуаль.
    - Не совсем! - повторяет она торжественным тоном. - К перечню моих имен ты забыл добавить собственную фамилию.
    - Польщен, мадам, но вы меня, признаться, озадачили…
    Из-под черного покрывала медленно высвобождаются великолепно изваянные женские руки. Ложатся мне на плечи. Обнимают за шею. Где-то рядом неистово бьют барабаны.
    - Свадебные барабаны, - шепчет она. - Понимаешь?.. Ты мой!
    Ощущаю трепет прильнувшего гибкого тела. Кружится голова. Кажется, я задыхаюсь!
    - Оставьте, мадам! Все это вульгарно и глупо!
    Пытаюсь стряхнуть с себя цепкие руки.
    - Ты мой! - жарко шепчет в лицо через вуаль. - Мы связаны узами тайного брака. Обними же меня! Крепче, ну! Уйдут суета и тревога, остановится время. Во вселенной нет никого, кроме нас. Ты и я! И с нами полночь твоих желаний…
    Прочь, все твои чары напрасны, я все равно не смогу быть с тобою, уйди!..
    Объятия жарче, сильнее, шепот все ласковей и неразборчивей.
    Полночь ли, полдень, свет или тьма, добрая, слегка ошалевшая фея со мной или красивая ведьма, жив или мертв… Стоит ли думать об этом? Может быть, просто взглянуть ей в лицо и забыть обо всем? Взглянешь - и крышка. Камнем на дно, как другие…
    Срываю вуаль. А-а-а!.. Страшная карнавальная маска, мертвые дыры глазниц.
    И снова где-то внизу, в глубине, завывающий крик. Отчаянный, дикий и жуткий в своем одиночестве…
    Я уже не корчусь в объятиях - мне все равно. И вовсе это не руки, а змеи. Страшная маска - сама по себе, змеи - отдельно. Их много, отвратительно толстых питонов, я в центре клубка. Маска, оскалив светящиеся зубы, плавает рядом. За ней волочится длинный светящийся хвост.
    В голове вскипает знакомый стеклянный шум. И вдруг словно пелена падает с глаз: я вижу хрустальный колокол света от прожекторов Манты. Ощущаю встречный ток воды, удушье проходит. Значит, идет декомпрессия, или, попросту говоря, я поднимаюсь. Нет, не я поднимаюсь - меня поднимают. Выше и выше. Со скоростью света. Это, конечно, гипербола, но как выразиться иначе, если голубой карбункул батиметра на глазах становится изумрудно-зеленым? Со скоростью цвета? Пусть так, а вот с головой у меня, должно быть, не все еще в полном порядке, иначе бы я догадался, кто меня тащит. Нет сил шевельнуться.
    Змеи, питоны… А раньше были женские руки. Смешно! Можешь смеяться, последний раз в своей жизни, потому что это не змеи, не руки - щупальца это, громадные щупальца в бородавках-присосках, каждая из которых величиной с добрый кулак. А сзади - громадная скользкая туша, оглянись и увидишь. Зачем? Знаю и так: я в лапах гиганта. Жалкий цыпленок в когтях у орла… Адиос амор . Бездна Пучинос и Тьма, - ты умеешь шутить, старая ведьма, умеешь, должен признаться… Ладно, прощаю, мужчины тоже умеют прощать…
    Кристалл отливает зеленым сиянием. Потом постепенно желтеет. И вдруг - остановка: не чувствую тока воды. Все внутри холодеет: конец… Вижу затылком раскрывшийся клюв и нацеленный глаз. Примеряется, гад!.. Откусит голову? Или сразу станет терзать на куски? Лучше бы сначала голову; хрум, как орех, и жри…
    Сдавленный кольцами щупалец, забываюсь в смертной тоске.
    Сверху тихо и мягко опускается тайра. Поравнявшись со мной, подбирает края своей королевской мантии, втягивает тонкие щупальца внутрь полусферы. Королевский книксен… Спасибо, Ваше Величество, но я уже не верю в приметы. Ах, Вы пришли посмотреть, как палач приведет в исполнение приговор Бездны! Тысячу раз благодарен, Ваше присутствие скрасит несчастному страшную казнь… Чего же ты ждешь, многорукая тварь?!
    Кракен словно раздумывал. Сплетал и расплетал кольца щупалец, трогал меня то одной «рукой», то другой, будто важно было знать ему: жив человек или мертв. Дотянуться бы мне до квантабера!.. Манта спокойно плавает рядом - ей плевать на хозяина. Что с ней? Почему не стреляет эта мнемотронная дура?
    На меня с любопытством глядит безобразная маска. Та самая, которая так меня напугала. То, что мне показалось пустыми глазницами, на самом деле - большие глаза, обведенные светящимися кругами. Это какая-то рыба. Внезапно рядом с любопытной образиной появляется зверь пострашнее: рыба-труба. Не рыба, а плавающий мегафон с большим ярким голубым фонарем. Вот она, эта «фара», которая так меня обманула… Карнавальная маска откусывает хвост непрошеной гостье, величаво приближается к тайре. И гибнет, пораженная щупальцем, точно высоковольтным проводом. А я не хочу! Слышите вы, глупые твари, - я не хочу!!!
    Мне удается вырвать руку с ножом из железных объятий. На, получай! Клинок уходит в упругую мякоть толстого щупальца. По рукоять. Кракен, кажется, вздрогнул. Я тоже вздрогнул, ожидая конца… Он медлит с расправой, удивленный, должно быть, неслыханной дерзостью. Что значит, эта колючая игрушка против тонны чудовищных мускулов!
    Пьянея от ярости, бью и кромсаю ножом резину кальмарьего мяса. Я знаю, что это конец, до обидного глупый, нелепый, мне страшно и жалко себя, однако выхода нет. А каждый удар лишь способен ускорить реакцию демона смерти, но продолжаю рубить и колоть, без цели, без милосердия и без надежды. И вдруг - о чудо! - кольца разжимают объятия, щупальца оставляют меня и разбегаются в стороны. И вот мы друг перед другом, глаза в глаза. Я - маленькая разъяренная оса, готовая жалить, он - могучий многорукий дух из царства умопомрачительных кошмаров, ни на что другое, лишь на самого себя похожий, и с никому не известными замыслами в темном зверином мозгу. Рожденный сушей, замахнувшись ножом, с ужасом смотрит в черное око рожденного глубиной и видит - как это ни странно - выражение боли, упрека, испуга, и только… Иногда нечаянно подмеченный контраст ошеломляет так, как это бывает в минуту внезапного шока: зеркально чистый, острый блеск стального клинка - и темный, таинственный глаз, в котором однако не видно ни злобы, ни даже ответной угрозы. Беги, ненормальный, ведь это последний твой шанс! Включаю плавник, ловлю замирающим сердцем момент избавления. Бегу со всей доступной мне скоростью, гонимый взглядом подводной химеры…
    Одна рука вцепилась в трапецию, другая - срывает квантабер. Над головой - широкие крылья машины, створки кабины открыты, - надежно, как броневая плита. А руки дрожат. Сердце наполняет жестокая буйная радость. И гнев. Э-ей, десятирукая чернильница, теперь ты отведаешь луч!..
    Уродливая голова спрута в перекрестке прицела. Щупальца - мощные корни какого-то странного дерева - шевелятся. Были грязно-зеленого цвета, становятся красными. Точно раскаленный металл. В центре - ощеренный клюв. И глаз. Немигающий, темный, живой. Смотрит… Опускаю квантабер. Я не могу в это стрелять…
    Раскаленный металл остывает. И опять характерный для кракенов цвет - темно-зеленый. Значит, мой враг успокоился. Враг ли?.. Какого черта, стреляй!
    Враг снова в прицеле. И снова краснеет… Постой-ка, дружок, ты, кажется, знаешь, что такое квантабер? А ну-ка; проверим еще…
    Ствол вниз - грязно-зеленые корни. Ствол прямо - красный накал. Забавно, как в цирке! Кто-то всерьез занимался с тобой дрессировкой. И я, кажется, догадываюсь кто…
    Послушай, образина, где твой укротитель? Жив или мертв?.. Молчишь? Быть может, ты его слопал? Нет, не похоже: с таким же успехом ты слопал бы и меня.
    Я повесил квантабер на грудь, вцепился в трапецию и ультразвуком скомандовал Манте плыть на маяк.

ГЛИЭР И БЕНТАРКИ




    Темно. Глаза различают только голубовато-призрачный овал акварина да горсть цветных огоньков на пульте бункерной коммутации.
    Сняв кислородную маску, устало перешагиваю освещенную снизу закраину люка и ощупью направляюсь в глубь салона. Будто в лес ночной. Неожиданно спотыкаюсь о какое-то препятствие и, не удержав равновесия, падаю в темноту. Искросыпительный удар виском - об угол стола. Поминая чертову родню по шестое колено включительно, изучаю пальцами место ушиба. Потом ощупываю препятствие. Ноги!.. Безвольно вытянутые неподвижные ноги… Все внутри напрягается от предчувствия страшной беды.
    Бросаюсь к пульту. Рубильник - рывком на себя до отказа. Вспыхнувший свет мгновенно возвращает утраченное было чувство реальности.
    Болл лежит на полу, запрокинув голову в проем между ножками перевернутого кресла. Губы сомкнуты, на горле выпирает кадык. Разрываю свитер, чтобы выслушать сердце. Болл приподнимает голову и мычит что-то нечленораздельное. В нос ударяет тошнотворный ненавистный мне запах. Так, коллега тяжело, что называется, мертвецки пьян…
    Я порылся в аптечке, зарядил пневмошприц и, с трудом преодолевая отвращение и бешенство, перевернул Болла спиной вверх. Вот уж никогда не думал, что здесь пригодится лекарство, нейтрализующее алкоголь! Быстро же мы обрастаем шерстью, господа…
    Покончив с инъекциями, направляюсь в каюту Болла. Ударом ноги распахиваю дверь. Дверца шкафа открыта. На полке поблескивают три бутылки спиртного. В целлофановом кульке мелко наколотый сахар.
    Бутылку за горлышко. Взмах… Осколки, груда осколков, лужа и этот проклятый запах.
    Осколки последней бутылки сыплются на пол и, отзвенев свою стеклянную жалобу, замирают у ног, влажно поблескивая. Все… Владелец бара проснется начисто разоренным.
    Вспышка гнева, совершенно меня обессилив, угасла.
    Подхожу к столу и беру в руки то, что сначала показалось мне зеркалом. Это портрет. Превосходный фотопортрет молодой женщины, выполненный в технике гайки: темное, очевидно, загорелое лицо обрамлено волнами светлых, почти невидимых на снимке волос. Глаза глубокие, строгие.
    Выходит, Болл не один…
    Болл спал. Голая грудь мерно вздымалась. Я снял сиденье с кресла, положил под голову спящему. Не для него - плевать я на него хотел. Для той, которая на снимке.
    У себя в каюте я запер дверь на внутренний замок. Постоял перед Царевной-Лебедем. Глаза большие, глубокие, и нет в них строгости. Скорее - печаль и детское любопытство. Я взял со стола нож, оставленный Пашичем, хотел обрезать провода переговорного устройства. Но не обрезал - вспомнил Дюмона.
    Уснуть легче всего, если стараться некоторое время лежать неподвижно. Лежу, стараюсь. На столе - таблетки снотворного. Нельзя… Нужно уметь засыпать, естественным образом. Даже в этой наглухо закупоренной консервной банке, называемой бункером. Консервированная тишина…
    Мысленно пронзив потолок и толщу воды, я блаженно зажмурился. Потому что в безоблачной вышине, над безмятежно-голубой поверхностью океана, жарко горело полуденное солнце… С тех пор как люди познали трехмерность планеты, проникли в недра ее и глубины, поверхность стала для них чем-то вроде Эдема. Там, наверху, всегда обязательно день, свежий ветер и солнце. Это просто необходимо, чтоб всегда обязательно солнце.
    Внезапно, под действием какого-то внутреннего импульса, я широко открыл глаза и воззрился на холодно сияющий диск настольной лампы. Вот твое солнце, приятель. А на поверхности сейчас, наверное, ночь, завывающий ветер, шторм… Повернул голову и взглянул на часы. Да, ровно двадцать четыре. Полночь. Полночь твоих желаний… Хм, надо же было придумать! Какой механизм сработал в мозгу, порождая этот немыслимый образ?! Из каких глубин подсознания вышла в область сознания невероятная фантасмагория чувственных ощущений, казалось бы совершенно не связанных ни с горечью невосполнимой потери, ни с надеждой унять душевную боль.
    И завертелась чудовищная карусель зеркал, отражающих куски Сегодняшних событий. Напряглись усталые мышцы, лоб покрылся холодной испариной, участились дыхание, пульс. Мозг раскручивал карусель на повышенных оборотах. Словно мотор, в обмотки которого подано больше, чем надо, энергии. На таких оборотах запросто могут выйти из строя подшипники. Быть может, именно так и спятил Дюмон?..
    Я сжал руками виски, громадным усилием воли заставил себя успокоиться. Видишь, все хорошо - удалось. Теперь попробуй уснуть. Ты должен уснуть, обязан. Не прибегая к снотворному.
    И вдруг я понял, что эти мучения надолго. До тех пор, пока не домыслишь. Чего-то я не домыслил, не уловил, в водовороте недавних событий проглядел что-то важное… Важное ли? Появилась надежда: если решить, что неважное - сразу уснешь. Только прямо и честно. Прямо и честно… Кретин!
    Важно все: города светляков, стеклянный «реквием», Бездна, дрессированный кракен, пьяный Болл, фотопортрет, Царевна-Лебедь - множество мозаичных кусков одной грандиозной картины, которую я напрасно стараюсь втиснуть в какую-то рамку. Каждый кусок имеет свой звук, цвет, протяженность и запах. И если все обобщить, получается что-то большое, без рамок. И центр всего этого - я. А центр меня самого - мои неуемные мысли. Беспокойный пульс бытия… Я и не знал, что понятие мысль имеет массу синонимов.
    Машина времени - очевидно, один из этих синонимов. Можно думать о прошлом, жить настоящим, грезить о будущем, можно порознь, а можно вместе, одновременно. Этим мозг человека отличен от мозга животного. Мозговая работа животных однозначна по времени - куцый мир, картина в рамках конкретной реальности данных мгновений. Человеку просторней: он живет тем, что было, что есть и что будет. Жить с этим порознь легко, но сразу в трех временах - дьявольски трудно. Я живу по крайней мере сразу в двух: в настоящем и прошлом. Увязать настоящее с прошлым, осмыслить результаты этой увязки - значит проведать о будущем.
    Я побывал на «голубом этаже», слышал «реквием бездны», был на грани потери рассудка. Это прошлое. Однако я жив - настоящее. Своим спасением обязан кальмару - резюме, так сказать. Итак, в будущее проектируется кракен… Ну что ж, возьмем это за основу вполне вероятных прозрений.
    Кракен мог меня растерзать. Не растерзал. Не причинил мне ни малейшего вреда, хотя свободно мог свернуть мне голову одним движением щупальца. Случайность? Допустим. Теперь другое: кракен знает, что такое ружье. Расскажи я об этом кому-нибудь из подводников, меня засмеют. Болл просто лопнет от хохота. Но факты неумолимы: кто-то очень прилежно занимался дрессировкой глубоководного примата. Видимо, Пашич… Да, но с какой стати? Хобби морского геолога? Научный эксперимент? Или озорное желание мистифицировать своего напарника? Если это мистификация, то она ему, надо признаться, удалась… «Скажите, Свен, Пашич способен на это? Ведь вы его хорошо знаете». - «Нет, не способен. Пашич был достаточно серьезным человеком, мистер Соболев». Н-да…
    Помнится, я где-то читал, что какой-то чудак радист учил шимпанзе стучать на ключе. Обезьяна умела выстукивать целые фразы. Где гарантия, что Пашич не мог обучить тому же кальмара? Только фразы наоборот, шиворот-навыворот. Так оригинальнее. Для людей, разумеется. А для кальмара порядок знаков не имел никакого значения - лишь бы запомнил последовательность продолжительных и коротких нажатий… Изобретателен, черт!
    Теперь проще простого объяснить круглую тень в акварине. С вырезом посередине. Вероятно, я видел одно из щупалец кракена, свернутое в кольцо. Да, размеры вполне соответствуют. О, бездна! Неужели я обо всем догадался? Слишком легко и просто, чтобы это могло быть правдой…
    «В конце концов любая загадка объясняется просто». Очевидно, вы правы, мистер Болл. Я никогда не верил в простоту объяснений, грешен… Даже сейчас сомневаюсь.
    Но тем не менее гипотеза, которая все хорошо объясняет, автоматически возводится в ранг стопроцентной теории. Теория всемогуща, как бог, - универсальный ключ к множеству секретных замков. Старина Саваоф тоже чем-то вроде теории, - универсальным ключом, - в оные времена завидно просто объяснялась даже вселенная. Мне предстоит объяснить куда более прозаические вещи. Например: почему не стреляла Манта?
    Само собой разумеется, Пашич должен был как-то защитить от машины кальмара, с которым ему удалось подружиться. Дрессировкой здесь не поможешь, вопрос мог быть решен только техническим способом. «Органы чувств» машины хорошо мне знакомы. Во-первых, магнитный экстраполятор… Не в счет: кальмару пришлось бы таскать на себе электромагнит. Так же мало пригодны химический анализатор воды и устройство координации. Другое дело ультразвуковой приемник. Если «снабдить» кальмара миниатюрным передатчиком ультравысоких звуковых частот… В принципе это возможно, хотя и не просто. Погоди-ка, забыл радиометр… Ах, вот оно что!
    Никуда не денешься, мистер Болл и мистер Соболев работают и думают все-таки сообща. Первым нащупал истину Болл - благодаря ему я узнал, что из атомного бункера кто-то извлек небольшое количество радиоактивного изотопа тория. И теперь я, кажется, догадался зачем… Мне следовало раньше посоветовать Боллу проанализировать с помощью Мурены программу активной обороны всех без исключения Мант, поискать изменения в этой программе. Я уверен, изменения были. Тогда, на карнизе центрального бункера, я стал свидетелем незавершенной атаки: локатор машины сразу «почувствовал» спрута, Манта пошла на сближение… и вдруг осечка, стрелять почему-то нельзя. Тогда я подумал, что Манта не трогает тех, кто уклоняется от поединка. И не подумал, что Манта - машина, в программе действий которой нет ничего от наших человеческих эмоций.
    Стрелять было нельзя, потому что стрелять в помеченного радиацией спрута запрещала программа.
    Когда я был схвачен кальмаром, стрелять тоже было нельзя. Значит, кальмар тот же самый - других Манта безжалостно уничтожала. Завтра надо взять радиометр и проверить эту догадку. Сегодня я просто не в состоянии заставить себя выйти в воду - я страшно устал. И не только физически.
    …Мы с Мантой плыли в сторону маяка. Кальмар не желал отставать. Провожал нас до самой площадки. Он с чрезвычайной легкостью двигался в воде хвостом вперед. Словно ракета в безвоздушном пространстве. Или метла знаменитой бабы-яги. Я специально несколько раз менял направление, чтоб увидеть, как спрут поворачивает. Он выполнял повороты очень эффектно, отклоняя пучок щупалец в нужную сторону. Иногда он подплывал к нам подозрительно близко. Я готов был в любую секунду стрелять. Но кальмар не давал к этому повода. Во мне все более крепла уверенность: спрут знаком с человеком…
    Если Пашич действительно мертв, мне неизбежно придется признать за кальмаром способность к художеству. Человекообразную обезьяну нетрудно заставить работать на каком-нибудь агрегате с несложным ручным управлением, но я никогда не читал и не слышал, чтобы низший примат был способен освоить хотя бы примитивную технику рисунка (не говоря уже о письме!). Правда, самые деятельные из них с удовольствием берутся малевать, но дальше абстрактных полос и пятен «творческие» возможности дерзающих не простираются. Быть может морские приматы, наоборот, феноменально талантливы? Как бы там ни было, загадочная надпись, внезапно возникшая на ржавом понтоне, заставляет думать, что натуралистам, вероятно, придется пересмотреть многие свои концепции относительно скрытых возможностей головного мозга гигантских цефалоподов.
    Примерно такая же ситуация сложилась в недавнем прошлом, когда после тысячелетнего знакомства человека с дельфином вдруг выяснилось, что мы имеем дело с существом, способным сознательно имитировать голоса людей. Ученые были шокированы. «Кто ты, дельфос?» - вопрошали они и с непривычным для ученого мира смятением чувств величали дельфина «коллегой по совместным исследованиям». Загадка «морского сфинкса» взволновала умы. Армия исследователей тайн семейства дельфиновых стремительно пополнялась талантливыми и - что греха таить - бездарными экспериментаторами. Дельфин прошел по конвейеру человеческих рук. Они были разными, эти руки. Добрые, ласковые руки друзей; любопытные, умные руки ученых; грязные, жадные руки дельцов и преступные руки военных… Ну, и что ты теперь о нас думаешь, дельфос? Вероятно, что-нибудь не очень скверное. Мы ведь в конечном итоге сумели хорошенько дать по рукам представителям зла.
    Что будешь думать о нас ты, гигант-архитевтис?.. Еще неизвестно. Мне стыдно оттого, что еще неизвестно. Люди пришли в океан под защитой стреляющих Мант и квантаберов. И надолго. Может быть, насовсем. Что сулят океанским глубинам пришельцы - мир или?.. Вот это «или» пугает. Проклятое «или» - отзвук трагедий всех континентов. Кроме Антарктиды, пожалуй. Пингвинов не тронули, им повезло - большое спасибо нам, человекам. Меньше везло бизонам, сайгакам, бескрылым птицам моа. Повезет ли гигантским кальмарам - неясно. Люди, будьте к ним милосердны!..
    Побежденный усталостью, я, наконец, задремал.
    Мне казалось, я совершенно не спал. Просто минутное забытье. Однако, очнувшись, я почувствовал какое-то странное облегчение. Взглянул на часы и не поверил глазам. Мое «забытье» длилось четыре часа! С хвостиком. Значит, все-таки, спал…
    Мышцы все еще усталого тела протестуют против любого движения. Мозг обладает меньшей инерцией. Ему бывает достаточно доли секунды, чтобы слуховой и зрительный центры вновь обрели состояние высшей готовности.
    Широко открытые глаза не уловили никаких изменений в окружающей обстановке. Кроме нового положения стрелок часов. Но уши отметили едва уловимое дополнение к той тишине, которая стала привычной в каюте, почти осязаемой. Что-то далекое, приятно знакомое и совершенно чуждое сиюминутному отрезку реальности… Память услужливо подсказала: это Глиэр.
    Тишина - загадочная субстанция. Иногда она проделывает с человеком странные вещи. То кажется непомерно растянутой, необъятной, то спрессованной, сжатой до размеров бункерного пространства. Тишина способна обманывать. Вот и сейчас она притворилась концертом Глиэра для голоса с оркестром… Я жадно вслушиваюсь в переливы мелодии, хотя понимаю, что это обман, слуховая иллюзия.
    Сама по себе иллюзия для меня значения не имела: в сурдокамерах, я знал это, вполне здоровым людям не раз доводилось «видеть» несуществующие предметы, «слышать» воображаемую музыку - специфические реакции человека на условия с ограниченным количеством внешних раздражителей. Один космонавт, например, во время испытания тишиной, совершенно отчетливо «видел» гремучую змею, но, к счастью, понимал, что это нереально. Моя иллюзия, вероятно, вызван-а едва уловимым на слух пением вентиляционной установки в соседней каюте: я с необыкновенной отчетливостью улавливал каждую музыкальную фразу. Сон наяву. Хорошо, что мне «приснился» Глиэр…
    Люблю Глиэра. Он - один из немногих, кто умел создавать драгоценные сплавы чувства и музыки. И Чайковского тоже люблю, но по-другому. Чайковский слишком велик и необъятен, как необъятна Россия. Лиричен, да, но в широком смысле этого слова. Глиэр более «узок». В том понимании, которое определяет желание побыть одному. Или, сказать откровенно, вдвоем…
    Это было давно… Впрочем, нет, совсем недавно - всего лишь два года назад. Тем, что мне довелось участвовать в работе Международного конгресса океанологов в Ленинграде, я был обязан успехам нашей комплексной Тихоокеанской экспедиции. Новые методы гидрофизических исследований… Доклад поручили сделать мне.
    Из окна, моего номера виднелся кусочек площади Космонавтов. Красивая площадь - великолепный монумент, зелень, фонтаны… Сегодня вторая половина дня свободна от заседаний, и я ломал голову над вопросом, как распределить свое время между тремя ответными визитами шведам, канадцам и англичанам. Кроме того, мне необходимо было встретиться с руководителем нашей гидрофизической секции Зенковским. Конец моим колебаниям положил Ваня Матвеев - ихтиолог, большой эрудит в вопросах прикладной гастрономии, весельчак и очень беспокойный сосед по номеру. Едва переступив порог, он скороговоркой сообщил, что минуту назад говорил по телефону с Зенковским.
    - Он хочет тебя видеть немедленно. Предстоит какое-то там обсуждение. Старик настолько любезен, что послал за тобой…
    - Дилижанс?
    - Странно, но ты угадал. «Меркурий», желтенький такой. Через пять минут у подъезда.
    Матвеев злорадно ухмыльнулся.
    Я поправил галстук и сунул руку в рукав пиджака. Хотя бы и мотоцикл - какая собственно разница? В конце концов я не страдаю чрезмерной щепетильностью в выборе транспорта.
    - Меня приглашают в институт бионетики, - тараторил Матвеев. - Хотел отказаться, но уж очень просили приехать. Как ты думаешь, зачем?
    - Полагаю, очередная консультация о способах приготовления севрюги.
    - Нет, кроме шуток? Администратор говорит, что звонили несколько раз. Последний звонок застал меня в вестибюле, голос женский и довольно приятный…
    - Севрюга, брат, это вещь! Особенно заливная. Пока!
    Я вышел из гостиницы и направился к автостоянке. Поискал глазами «Меркурий». Он уже здесь. Желтенький, с коляской. Коляска в царапинах, вмятина на боку. Хорошо еще, что цело ветровое стекло.
    Водитель - насколько позволяла видеть его великолепная экипировка - молодой симпатичный парнишка. Сапоги, кожаный костюм на молниях, перчатки с крагами. И, разумеется, жесткий спортивный шлем, защитные очки в пол-лица. Затрещал мотор. Юнец сделал приветственный жест, указал на коляску и прощебетал что-то, упомянув Матвеева.
    - Да, да, мне передали, - крикнул я и сунул ноги в коляску.
    Тесновато… Но ехать, видимо, недалеко. Я покровительственно шлепнул парнишку по кожаной спине:
    - Пошел!
    Мотоцикл рванулся с места. Скоро я убедился, что за рулем действительно первоклассный водитель. Мы пронеслись мимо новостроек северного района и вылетели на автостраду. Легкое недоумение. Старик Зенковский явно решил соригинальничать. Автострада уводила нас все дальше и дальше за город. Мелькали дорожные указатели с перечнем ближайших дачных поселков. Ладно, погода теплая, пропитаюсь озоном, а к шведам можно и завтра.
    Столбик с отметкой «60 километров» заставил меня насторожиться. Куда же мы все-таки едем? Неужели в Приморск? Я довольно бесцеремонно толкнул водителя в бок и знаками попросил остановиться. Водитель отрицательно покачал головой и показал на солнце. Ага, времени маловато, спешит… Если и вправду нужно в Приморск, то зачем мотоцикл? На монорельсе я прикатил бы гораздо быстрее.
    Наконец, мы свернули направо и, разбрызгивая лужи, покатили по проселочной дороге. Совершенно пустынное место. Неужели Матвеев меня разыграл?.. Сегодня утром я нашел в столе кем-то забытый тюбик губной помады и употребил его на то, чтобы выкрасить диски матвеевской электробритвы «Массаж». Краска оказалась на редкость стойкой, ихтиолог долго не мог отмыть физиономию, и мы едва не опоздали к началу заседания… Нет-нет, он не стал бы мстить так жестоко, здесь явно замешан Зенковский.
    Я тронул водителя за плечо и, рискуя повредить голосовые связки, осведомился, правильно ли мы едем. Юнец неопределенно махнул рукой. Это могло означать все, что угодно: скоро приедем, отстань от меня, сиди и не рыпайся…
    Обширное озеро. Должно быть, холодное и глубокое. Красотища какая!.. Волшебный мир воды и неба, холмов, растений и воздуха. Я уже не жалею, что меня сюда занесло.
    Мы нырнули в сырой и темный ельник, перемахнули через деревянный мост, под которым сердито шумела речушка, и неожиданно выехали к самому берегу озера.
    У дощатого причала - небольшой катер. Выше по берегу - бревенчатый дом. Над крышей - антенна. Экзотика…
    Мотоцикл остановился у крыльца, надоевшая трескотня умолкла, и я услышал ровный гул дизеля полевой электростанции. Все это, конечно, занятно, но я не вижу Зенковского.
    - Уф… - с облегчением вздохнул водитель и звонким голосом сообщил: - Приехали!
    - Отличная новость. - Я с удовольствием спрыгнул на твердую землю и стал разминать затекшие колени. - Весь вопрос в том, куда мы приехали? Может быть, ты объяснишь мне, стервец?
    - Вы всегда так разговариваете с незнакомыми девушками?

    Я обернулся… и впервые взглянул в эти серые и какие-то очень внимательные глаза. Стоял, как столб, глядел и неизвестно чему улыбался. Казалось, вся озерная голубизна вдруг хлынула в грудь и утопила сердце в водовороте радостного изумления… Пройдут года, мы станем ближе друг другу, роднее. Но я навсегда сохраню в себе это радостное изумление ею…
    Я перевел взгляд на брошенные в коляску шлем и очки, под которыми раньше не сумел угадать светлые волосы незнакомки и ее необыкновенные глаза. Вспомнил злорадную ухмылку Матвеева.
    - Мадемуазель, - сказал я, - мой вопрос отменяется. Мне теперь все равно, куда мы приехали. Простите, я не знал, что вы - девушка.
    - Глупо, - сказала она. - Бездарный юмор, товарищ Матвеев.
    - Глупо, - со вздохом согласился я. - Мы совершенно не понимаем друг друга.
    Она швырнула перчатки в коляску и вошла в дом. Я последовал за ней. Хотя бы за тем, чтобы объяснить, наконец, что я не Матвеев. На двери прибит кусочек картона, на котором мелким шрифтом начертана фраза: «НИИМБ, лаборатория самых туманных проблем».
    В большой, установленной какими-то приборами комнате - трое. Двое парней и девушка. Девушка в белом трико, парни в спортивных брюках. Один из них в майке, другой - без. Тот, который в майке, рыжеволос, как солнце; который без - мускулист, как Геракл. Все трое сидят на полу и молча разглядывают разобранный акваланг.
    - Здравствуйте, - сказал я.
    Три пары глаз. Самые любопытные у девушки в белом.
    - Андрей, - ткнул Геракл себя в голую грудь. Указал на остальных: - Жора, Наташа. Но вы чертовски не вовремя… Присаживайтесь.
    Забавно… Однако на меня уже никто не смотрел. Акваланг для них почему-то важнее. Я присел рядом с ними на корточки и стал ощупывать детали старенькой двухбаллонной «Ялты».
    - Мембрана, - сказал я и вытер руки, испачканные смазкой.
    - Труба? - спросил Андрей.
    - Труба, конечно… Если нет запасной.
    - Жора, если нет запасной… - Бицепсы Андрея угрожающе вздулись.
    Жора тяжело вздохнул и подергал себя за вихор.
    - У него нет запасной, - с тоской в голосе сообщила Наташа. - У него нет ничего запасного.
    - А в чем, собственно, дело? - полюбопытствовал я.
    - Расползаются… - тихо сказала Наташа.
    Все трое повернули головы и как-то странно поглядели на дверь.
    - Кто расползается?
    - Бентарки, - нехотя ответил Андрей.
    - Бентарки?..
    Я тоже взглянул в сторону двери.
    - На дне, - пояснила Наташа. - Белковые лапиллаторы. Как голотурии, только большие. Солястер отключился, вот они и расползаются.
    - Разберешься, - заверил меня Андрей. - Ты ихтиолог, тебе это будет легко. Бентарки выполняют функции голотурий. Только голотурии жрут для себя, а бентарки перерабатывают ил для других. Понял?
    - Кое-что понял. Только я не ихтиолог и не Матвеев. Игорь Соболев, гидрофизик. Ошибка, так сказать. Маленькое недоразуменьице.
    И снова три пары глаз. И самые любопытные у Наташи.
    - Денек!.. - процедил сквозь зубы Андрей.
    Из соседней комнаты вышла моя похитительница. Сейчас она, как и Наташа, в белом трико.
    - Ло, познакомься, - сказал Андрей, все еще сидя на корточках. - Соболев Игорь, гидрофизик.
    На лице девушки отразилось понятное замешательство.
    Андрей повернулся ко мне:
    - Лотта Кером, научный сотрудник лаборатории молекулярного синтеза. Все мы тут научные сотрудники. М-да…
    Молчание. Лотта продолжала смотреть на меня.
    - Она не виновата, - сказал я. - Просто неблагоприятное стечение обстоятельств.
    В серых глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность.
    - Я должна извиниться перед вами? - спросила она.
    - Скорее наоборот. Это мне следует сделать попытку реабилитировать в ваших глазах моего незадачливого соседа по номеру.
    - Хорошо, я постараюсь быть к нему снисходительной, - сказала она.
    Ясно: ихтиологу пощады не будет.
    - Денек! - повторил Андрей, поднимаясь во весь свой богатырский рост. - Ну; и что теперь? Вызывать вертолет? Выручайте, дескать, коллеги! Аквалангу труба, поднять солястер не можем! Расползаются!
    - А если за кабель! - уныло предложил Жора. - Помаленечку, а?
    - За кабель!.. - тихо прорычал Андрей.
    И Жорин огненный вихор поник.
    Андрей показал глазами в сторону рации:
    - Вызывайте Керома. Тупик.
    Никто не двинулся с места.
    - Шеф ответит: «Самое великое зло в науке - халатность и беспорядок», - доверительно сообщила мне Наташа. - Те, кому доводится это услышать, некоторое время пребывают в состоянии невесомости.
    Я представил себе Андрея в состоянии невесомости.
    - Вот что, ребята… Можно без акваланга, - сказал я.
    - Можно, - мрачно согласился Андрей. - Если ты ныряльщик с Такароа или Мапуи.
    Наташа рассеянно просвистела музыкальную фразу из «Искателей жемчуга».
    - Тридцатиметровая глубина, - добавил Андрей. - Ясно?
    - Ясно. Подыщите мне плавки.
    - Пуп надорвешь.
    - Мой пуп - мне и заботиться.
    Андрей внимательно оглядел меня с головы до ног.
    - Ладно, - сказал он. - Что тебе для этого нужно?
    - Я говорил: элементарные плавки. Желательно, моего размера. Да, и еще груз - ну, гирю какую-нибудь, что ли. Там есть за что зацепиться?
    - На солястере? Есть. Кольцо для крюка. А гирю найдем. Все?
    - Нет. Когда вернусь - горячий чай. Теперь все.
    - Девчонки, на вашей совести чай. Жора, на катер. Пошли…
    Когда мы высадились на плот, солнце уже касалось верхушек елей на противоположном берегу.
    Плот закреплен почти в центре озера четырьмя растяжками на якорях. Посредине плота - грубо обработанный круглый вырез.
    - Нырять туда, - показал мне на вырез Андрей. - Приземлишься где-то рядом с солястером. Кольцо наверху. Зацепишь - хадж в честь тебя совершу. Босиком, до самой Медины.
    - Ладно, не ной. Расправь лучше бухту как следует. Будешь травить эту вервь с малым запасом. Жора, плавки!
    Я разделся. Плавки оказались малы. Было смешно и хотелось ругаться. А где-то там, на дне, расползались таинственные бентарки… Не доверяя Жоре, я сам обвязал гирю веревкой так, чтобы крюк болтался на конце с трехметровым запасом.
    - Хватит? - спросил я Андрея.
    - Вполне.
    Я склонился над вырезом и пощупал воду рукой - Холодная, бр-р-р… В воде плавали какие-то белые пузырчатые комочки. Продукция бентарков, догадался я. Сильно вздохнул через нос, для вентиляции легких, незаметно взглянул на Андрея. Спросил:
    - А что, ваш строгий шеф - отец Лотты?
    - Д-да, - Андрей удивился. - Да. Но какое это имеет значение?
    Он, видимо, очень взволнован предстоящим аттракционом. Чудак!
    Я опустил гирю за борт круглого выреза, взялся рукою за крюк и скомандовал.
    - Приготовиться!.. Внимание!.. Але… оп!
    Холодная вода ожгла, точно крапивой. Груз был слишком тяжел, и я погружался так быстро, что едва успевал совершать глотательные движения для компенсации нарастающего давления в ушах… Толчок - и я буквально воткнулся головой в холодный, мягкий ил.
    Темно и страшно, как в глубоком колодце. В море немного приятней. Э, да что там, никакого сравнения!..
    Копаюсь на дне, утопая руками в зыбкой массе мерзкого ила. Тут не то что солястер - затонувший корабль не найдешь… И вдруг руки натыкаются на какой-то странный удлиненный и теплый на ощупь предмет, покрытый мягкой щетиной. Предмет слегка шевелится, изгибаясь, точно громадная живая гусеница.
    Я сразу понял, что это - биомашина, бентарк, но тем не менее отдернул руки и содрогнулся от отвращения. Сделал сильный боковой гребок. И налетел на солястер…
    Вынырнул я неподалеку от плота, отдышался и скомандовал:
    - Вира!
    Пока я растирал тело мохнатым полотенцем, Андрей и Жора выбирали веревку. Наконец о настил плота брякнулась гиря и показался сам виновник сегодняшних треволнений. Красавец, ничего не скажешь, не зря дали имя. «солястер» - действительно, формой похож на морскую звезду. Только весь черный, с глянцевым отливом. В воду свешивался кабель, который, как я догадывался, уходил по дну к самому домику.
    Андрей быстро свинтил какую-то верхнюю пробку и, сунув мизинец в отверстие, ловко извлек тонкий блестящий цилиндр. На его место вставил другой, точно такой же, затянул пробку ключом. И минуту спустя солястер благополучно вернулся на дно.
    Я застегнул запонки, подтянул галстук и, набросив на плечи пиджак, подсел к Андрею. Он тяжело дышал и жадно докуривал сигарету.
    Некоторое время мы сидели молча. Смотрели в закатное небо, на пылающее зеркало воды. Рядом, на катере, пытаясь завести мотор, филином ухал несчастный Жорж. Мотор чихал, но заводиться, видимо, не собирался.
    - Приедем - ужинать будем, - сказал Андрей и кивнул в сторону домика. - Издалека чую: девчата рыбу жарят.
    Я рассмеялся.
    - Между прочим, я без всякого юмора, - обиделся Андрей.
    - Прости. Это я вспомнил один разговор. Севрюга… и пятое-десятое.
    - Севрюга? - Андрей фыркнул. - Свежей форели поешь - севрюгу забудешь… Ну, и что там, на дне?
    - Ничего. Ил, тьма кромешная. Бентарки твои ползают. Одного за щетину подергал.
    Андрей вскочил как ужаленный.
    - Врешь! - крикнул он, и я почуял неладное.
    - Между прочим, без юмора. А в чем, собственно, дело?
    - Ладно, - сказал Андрей, успокаиваясь. - Вижу, все обошлось. Я в том смысле, что совать пальцы в рот бентарку опасно. Забыл, понимаешь, сказать, вылетело из головы. Да я и не думал, что вам повезет там столкнуться рогами.
    - Понимаю… Снимай башмаки и топай в Медину.
    Я тоже поднялся, надел пиджак и стал расчесывать мокрые волосы.
    Андрей зачерпнул пригоршней воду, дал стечь ей сквозь пальцы и показал мне белый комочек.
    - Не жрет, понимаешь?..
    - Кто не жрет?
    - Рыба не жрет. Мелочь пузатая… В аквариуме все было отлично: бентарки работали, гнали белок. Рыбам - корм, нам - премиальные. Потом статья в академическом журнале, реклама до небес… Изобилие, дескать, промышленный потенциал! Ну, само собой, расширенный эксперимент, отдельная группа научных работников, благословение шефа и целый вагон пожеланий удачи. М-да… Третий день, как запустили бентарков вокруг солястера на полный цикл, и третий день ломаем головы: почему рыба шарахается от нашей продукции? В аквариуме были драки из-за каждой крошки, а здесь, видите ли, нос воротит.
    - Может быть, исходное сырье другого качества?
    - Ил? Тот же самый… Все то же самое, что было в аквариуме: ил, бентарки, солястер, рыбешка!
    - Гм… Действительно, странно. Не знаю, что тебе и посоветовать… Видишь ли, я специалист совсем иного профиля.
    Андрей посмотрел на меня с сожалением.
    - Козьма Прутков любил говаривать: «Зри в корень». Так вот, разглядеть сей каверзный корень нам мешает наш целенаправленный мозг. Твой мозг работает в другом направлении. Вот и взгляни. Со стороны, говорят, виднее.
    - Может быть, подвела технология?
    - Нет, не то… Мы тысячу раз проводили структурный анализ белка. Разницы с тем, что в аквариуме, нет никакой… Эй, Жора, ты собираешься здесь ночевать?
    - Горючее кончилось! - бодро откликнулся Жора. - Сейчас взгляну, есть ли в канистре.
    Андрей шагнул в катер. Суденышко резко накренилось. Я с непонятной грустью глядел в сторону домика. Освещенные окна манили уютом. Я изрядно проголодался и мне казалось, что я действительно чувствую запах жареной рыбы.
    На катере раза два чихнул мотор.
    - Приехали, паря, - послышался голос Андрея. - Сымай портки.
    - Зачем?
    - Парус ладить зачнем.
    - А-а-а… - и Жора храбро рассмеялся. - Бесполезно, дуновения нету.
    - Плюновение есть, - мрачно заметил Андрей. Загрохотала канистра. - Переливай все до капли. Не хватит - на буксире потащишь. Вплавь…
    И еще мне казалось, что я вижу сквозь окна мелькан&#